17 мая. Сообщение Г. И. Довгалло в Отделе рукописей об архиве Петра Ивановича Севастьянова.
...Родился в 1811 г., пятый сын купца 1-й гильдии, откупщика, одного из самых богатых людей в России. 11 детей; очень много занимались их воспитанием...
(Воспитание в семьях — всегда многодетных — было важным видом деятельности, важной сферой жизни: целью этой деятельности было непрестанное пополнение общества достойными людьми этого рода.
Когда сократилось число детей, а сами они были отданы на воспитание государству — детсады и школы, — люди сосредоточились на себе, на своих личных взаимоотношениях с государством. Забота о детях и их будущем объявлялась лишь в момент окончания школы.)
...С 1859-го до смерти в 1867-м служил в Министерстве просвещения и, путешествуя, собирал христианские древности.
...Один брат писал другому: “Верни мне мои 8 тысяч, я открою фотографию и стану известным человеком”.
(Слова, действия героев из сказки. Все выведено из употребления. А ведь как мало времени прошло.)
“В Афоне химикалии быстро портились, а ехать за ними надо было в Константинополь или Париж”. Тусклый смех слушателей. И это тоже — из сказки, из мифа: в древние времена люди ездили через море, из страны в страну.
А вот и что-то родное послышалось: “Хотели устроить экспедиции на Афон, но ни у духовного ведомства, ни у Министерства просвещения не было на это денег”.
Когда собрали все-таки экспедицию, члены Археографического общества писали ему наказы! Гильфердинг, еще кто-то.
Наказы! Люди, которым приходило на ум писать их, не были, видно, заняты отчетами и докладными.
Живых и деятельных и тогда было не много — но сегодняшние не имеют каналов для личного самовыявления.
В тот же день. Впечатления А. П. К-вой [молодой советской бюрократки, сменившей в 1976 году С. В. Ж-скую на посту зав. Отделом рукописей ГБЛ и умело разрушившей его] от поездки в Ленинград (в Рукописный отдел Пушкинского дома и Отдел рукописей Публичной библиотеки).
— ...Удалось переговорить как с руководством, так и с большой частью коллектива. Для меня все это было новым (pourquoi? Ты филолог, ай нет?)... Очень детально, очень подробно ответили на все многочисленные вопросы... Прекрасные высокие комнаты выделены для хранения...
ГПБ — коллектив, в котором сложились свои добрые традиции...
...Выяснилось, что их волнуют и тревожат те же самые заботы, что и нас...
(Наташа Зейфман: “В ее произношении „Курбатова — Муратова” звучат как имена булгаковских персонажей!”)
...Я услышала, что они стремятся проводить гибкую политику.
...Комплектование требует строгости отбора и в то же время учета всех факторов. ...Что я хочу сказать? Такой обмен впечатлениями, такое знакомство с деятельностью других учреждений — оно очень полезно.
Речь ее шла мерно, с небольшими покачиваниями голоса. Она возвышала интонацию на словах, казавшихся ей возвышенными или эмоциональными, — хотя они целиком были стерты всеобщим — и ее собственным — употреблением: “Их волнуют и тревожат...”
19 мая. Звонила Алла Л. Кривицкий снимает из рецензии Антокольского на том Тынянова в “Литературке” упоминания и Лунца, и Серапионов (Кузмина Антокольский, оказывается, давно снял сам). Позвонила я Каверину. Ему, говорит, неудобно вмешиваться — будто он устраивает рецензию на собственный том. Звоню снова Алле — решаем пытаться отстоять Лунца, Алла бежит к Кривицкому — и вроде бы удается.
4 июня. В дневном поезде Москва — Ленинград.
— Одного полковника перед отъездом заставили вернуть боевые ордена. Жаль, что он не попросил в обмен вернуть ему его кровь: “У меня, знаете ли, как раз сохранились точные справки из госпиталей о потере крови на поле боя...”
Хроника Дзиги Вертова. Смотрела — и только одно вертелось на уме — слова Чуковского: “Революция не стала разбирать, кто из них символист, а кто — акмеист...” И еще: “Хорошо, что я живу не тогда!”
На днях письмо Эмки к Зиминой. Опять ругает Якобсона и Кбому. Начал изучать язык.