Источниковедение и краеведение в культуре России. Сборник к 50-летию служения Сигурда Оттовича Шмидта Историко-архивному институту. М., Издательский центр РГГУ, 2000, 519 стр.
Рецензировать такой фолиант решительно невозможно. Уникальность его очевидна: более 170 авторов со всей России и из-за рубежа, кажется, около 1000 имен в указателе и даже внешний вид, придающий сходство с энциклопедическим томом, заставляют развести руками. Но — только не архивистов, музееведов и историков. И уж не тех, кому дорого имя главного героя, в честь и вокруг которого эти авторы собрались. «50 лет служения» — это и 50 лет знаменитого Кружка источниковедения в Историко-архивном институте. В начале 80-х С. О. Шмидт выступал в Днепропетровске на 4-й Всесоюзной конференции по источниковедению и специальным историческим дисциплинам. Он уже покидал трибуну, когда из зала его попросили дать в одной фразе определение историческому источнику. Ни секунды не медля, ученый ответствовал: «Исторический источник — это все то, что источает историческую информацию, от слова „источник“…» В книге три главы: «Источниковедение и специальные исторические дисциплины», «Памятниковедение. Региональная история. Краеведение» и «Историография». Тут дорого и интересно все — и общее, и локальное: начиная от «Ценности устных сообщений очевидцев» (Б. Ф. Егоров) до «Родника платоновского языка (письма крестьян 20-х гг.)» (В. В. Кабанов). Тут говорят об архивах, летописях, обществах, отдельных ученых, приемах, методах, отдельных произведениях литературы и архитектуры, церквах, библейских цитатах, взаимодействии краеведения и земства — Бог знает о чем! — и все это не рассыпается, а держит друг друга, скрепляясь именем учителя и труженика[55].
Здесь имена и тех, кого недавно не стало: В. Э. Вацуро пишет о Пушкине и Денисе Давыдове в 1818–1819 годах, а Н. И. Катаева-Лыткина рассказывает о взаимоотношениях С. О. Шмидта с Культурным центром «Дом-музей Марины Цветаевой».
Возрастные рамки книги причудливы: между самыми молодыми и самыми пожилыми участниками сборника — не менее семидесяти лет. Из молодых имен хочу упомянуть историка Сергея Шокарева и москвоведа Дмитрия Ястжембского. Первый пишет о новом направлении, примыкающем к краеведению, — некрополеведении, то есть о многозначной для историка погребальной теме; второй — о личном архиве легендарного краеведа Бориса Земенкова (1902–1963), первооткрывателя многих памятных мест Москвы и Подмосковья. Именно Ястжембскому удалось найти в свое время и опубликовать бесценный текст Земенкова о пространстве мемориального музея, что мне как экскурсоводу «со стажем» очень пригодилось в работе.
Венецианские тетради. Иосиф Бродский и другие / Quaderni veneziani. Joseph Brodsky & others. Составитель и художник Екатерина Марголис. М., «О.Г.И.», 2002, 256 стр.
Я пишу эти строки — «я пишу эти строки», нечаянно повторяя финал венецианского диптиха Бродского — в декабре 2001-го, а на титуле-то уже стоит 2002-й. И даже зная, что издатели соотносили выпуск книги с проектом «Non fiction», я не в силах отделаться от полюбившейся идеи отражения, когда единица, искривленная рябью воды, обретает подобие двойки. Эта книга, конечно же, подарок: и самому загадочному в мире городу, и читателю, и — главное — поэту, его памяти. «Написанная им самим и теми, кто был ему близок в литературе, в жизни или в общей сопричастности Венеции. Развивая Бродского, можно сказать: „Город диктует форму“. Черточки и штрихи на бумаге собираются в буквы, слова, лодки, дома и окна. Из ряби на воде собирается отражение. Перевод — то же отражение: одного языка — в другом…» Я процитировал этот текст составителя еще и потому, что он — красив и точен, как и венецианские акварели, растворенные между страниц «Венецианских тетрадей». Все строится вокруг и около «Венецианских строф» поэта: упомянутые в них имена и стихотворные строки разворачиваются тут не в глоссарий, не в венок многих текстов вокруг одного (вернее, двух — потому что текст «Строф» дан и на том языке, на каком был написан, и в переводе) и уж тем более не в хрестоматию[56], а в драматургическое, почти античное действо, продолжающееся и после того, как главный герой сошел со сцены (стихи Уолкотта, Лосева и Венцловы).