Август 2000.
* * * Где же все это — язвы, проказа? Кто-то стер аккуратно с доски. Существует лишь tabula rasa. Нарисуй на ней, Боже, с тоски, Нарисуй на ней снова со скуки Рыбок, птиц, человечьи полки. Вот тебе в Твои чуткие руки Кисти, уголь, цветные мелки. Стерто прошлое — как ни бывало, Не кровила ранимая плоть, Никого еще не убивало, И доски не касался Господь.Июнь 2001.
* * * Ну и как он в переводе На земной и человечий? Получилось что-то вроде Бесконечно длинной речи. Хоть бессмыслица сверкает Тут и там и сям порою, Но процесс нас увлекает, Все мы заняты игрою: Переводим, переводим С языка оригинала, Где-то возле смысла бродим, Есть сюжет, а толку мало. И пером не очень нежным Божий замысел тревожим, Окончанием падежным Их скрепляя, строки множим. Но в хорошую погоду Свет такой ОТТУДА льется, Что земному переводу Ну никак не поддается.Июнь 2001.
* * * Всё от лукавого, ей-ей… Иначе как могло случиться, Что дождь прошел, и сад лучится, И белый день еще белей. Всё от лукавого. В манок Дни напролет свистит лукавый, И листья ластятся, и травы, Дрожит роса у самых ног. И этот луч средь бела дня, И миг стремительного лета Стрижа — ловушка и тенета, Силки, тенета, западня.Июнь 2001.
* * * Увы, хлебаю, что дано. Уже едва прикрыто дно, Уже на донышке остатки, Но, говорят, остатки сладки. Пока июнь идет к концу, Стекает дождик по лицу, Водичку пьет из лужи птичка, Пресна небесная водичка. Стекает дождик по устам, Пока шагаю по крестам, По влажным крестикам сирени Из света в тень, на свет из тени.Июнь 2001.
* * * Вторник, пятница, среда… Жить-то надо — вот беда, Дни недели обилетить, Проводить, потом приветить, После снова проводить, С ними есть и с ними пить, В их дождях-лучах купаться, В их подробностях копаться, Их дарами дорожить… Ну, короче, надо жить От восхода до восхода И в любое время года.Июнь 2001.
* * * Звонят отсюда через ноль, А также через боль и муку. Коммуникации науку Освоить просто. Уж не столь Она немыслимо сложна: Нажмете точку болевую — И речь услышите живую, Ту самую, что вам нужна.Июль 2000.
Анна Матвеева Восьмая Марта
Матвеева Анна Александровна родилась в Свердловске. Окончила факультет журналистики Уральского университета. Автор книг «Заблудившийся жокей» и «Па-де-труа». Печаталась в журналах «Урал» и «Новый мир». Живет в Екатеринбурге.
Действуют:Марта Зайцева, 25 лет — преподаватель русского как иностранного.
Лариса, 24 года — ее коллега и подруга.
Мужчина Z, 30 лет — засекреченный возлюбленный Марты (по телефону).
Галина Ивановна, 50 лет — кассир, мать Марты.
Юрий Степанович, 55 лет — водитель, отец Марты.
Ясухиро, 22 года
Такэси, 23 года японские студенты.
Йоко, 20 лет
Глупый Саша, 20 лет — сосед японцев по общежитию.
Тетцуя-сан, 50 лет — отец Ясухиро.
Киёми-сан, 49 лет — мать Ясухиро.
Бабушка Ясухиро, очень много лет.
Жена Мужчины Z (по телефону).
Чиновник из японского консульства (по телефону).
1Екатеринбург, март 1995 года
Квартира Зайцевых — хрущевка (естественно!), первый этаж. Решетки на окнах, ковер на стене, ковер на полу. Старая стенка с хрусталем. Работает телевизор. Перед телевизором сидят японские студенты Ясухиро и Такэси, сидят на полу по-турецки. На диване —
Юрий Степанович, нога на ногу, трясет тапком. Смотрят хоккей.
Юрий Степанович. А в Японии-то у вас есть хоть хоккей?
Ясухиро (говорит с сильным акцентом). В Японии осень попурярный футбор. Я сам играю футбор.
Такэси. И я играю футбор.
Юрий Степанович. Ну, я понял про футбол, а хоккей-то есть?
Ясухиро. Коккей не так попурярен в Японии.
С кухни доносятся голоса Галины Ивановны и Йоко.
Йоко. Сто вы готовить?
Галина Ивановна. Борщ.
Йоко. Как?
Галина Ивановна (очень громко, словно для глухой). Борщ! Это — борщ! (Зачерпывает поварешкой.) Ничего не понимает. Борщ не понимает! Это борщ!
Йоко. Борсь.
Галина Ивановна (радостно). Ну слава тебе, Господи ты Боже моиньки!