Дело вот в чем. Коляда не верит в это привычное театроведческое утверждение: дескать, драматург опережает развитие драматического искусства и предлагает консервативному искусству театра пути развития. Как ни скажи, суть его “системы обучения” остается той же: драматург может состояться только в театре и никогда — на бумаге.
Коляда тащит своих учеников в театр, в буквальном смысле слова “забрасывая” их в жизнь — сразу “в люди”, минуя стадию “университетов”. Умеющий плавать да выплывет, не умеющий — просто не станет драматическим писателем, профессионалом, настроенным работать с театром, а не писать для него. Николай Коляда верит в то, что театральная практика “замажет” любые драматургические недостатки. Для него, если угодно, вообще не существует понятия законченной пьесы — любой текст требует сценической доработки. Драма — прикладной жанр. Со сцены она лучше звучит, чем выглядит на бумаге. В жанре “драмы для чтения” ни сам Коляда, ни его ученики не работают. И вот логичная новость последних месяцев: в Екатеринбурге создан “Коляда-театр”, в котором будут идти пьесы мастера и его учеников.
После такой преамбулы банальное название сборника “Репетиция” начинает играть разноцветьем красок. Писать пьесу — значит уже начать ее репетировать. Для Коляды — актера и режиссера — это очевидно.
Пьеса, давшая заглавие книге, принадлежит перу Ольги Бересневой. И этот интересный текст, быть может, максимально приближен к “основным параметрам” школы Николая Коляды. Режиссер и актриса (конечно, любовники) в пустом театре репетируют пьесу. Текст — не сказать чтобы стихи в прозе, но отменно ритмизированный диалог. Речь мягко плывет и стелется, и оттого нервный процесс репетиции оказывается гармоничным и идилличным. В театральные репетиции вклинивается личная жизнь, сюжет пьесы замещается реальными взаимоотношениями. Театр становится реальностью, реальность — театром, и в этом глубоко естественном для Коляды и его учеников соединении конфликт оказывается соположен душевному покою. Жизнь и сцена сливаются в одну протяженную историю противоречивых человеческих отношений.
На обложке книги изображен пустой театральный зал, на который сверху, из-под плафона, где должна бы находиться люстра, выливается поток грязи. Графика принадлежит постоянному соавтору Коляды, сценографу Владимиру Кравцеву. Его рисунок, вероятно, должен напомнить, что мы имеем дело с так называемой “чернухой” в театре. И таких пьес — жестоких, неприглядных и “варварских” — здесь большинство: это и “панковские” зарисовки Евгения Леончука “Die Mдuse”, и “Занимательная арифметика”, и тексты Василия Сигарева, и его “эпигон” Татьяна Филатова с текстом “Торс лысого кучера”, и пьеса Надежды Колтышевой “Ментовская новогодняя”.
Модный теперь и самый известный ученик Николая Коляды Василий Сигарев представлен уже многажды прославленным текстом “Пластилин”, поставленным в двух театрах Москвы “Черным молоком” и текстом “Фантомные боли” — о нездоровой девушке, которая пережила гибель любимого человека и ищет замещения своей “фантомной боли”.
“Пластилин”, если угодно, — знак новой волны в современной драматургии. Писателю удалось совместить очень “прозападную” форму письма, берущую исток в экстремальном европейском кино (рваная, дискретная инфраструктура мелко-мелко нарезанных сцен, действующих на зрителя как ослепительные фотовспышки), моду на ядовитые, злобные, душераздирающие тексты о жуткой беспросветности бытия и отличное знание российского провинциального контекста. В заводском уральском городе прозябает подросток Максим, тинейджерской грубостью и отменным сарказмом отвечающий на возмутительную тупость окружающей жизни. Но парню, так и не успевшему осознать свою особость, в этом мире не выжить. И он погибает, успевая по-своему отомстить негостеприимной жизни и проклясть ее на веки вечные. С помощью пластилина и олова он вылепливает для своих врагов огромный фаллос, чтобы послать их всех куда следует. “Пластилин” — это ужас российской глубинки и патологической глубины в ожесточенных сердцах. Картины “Пластилина”: подлая школа, плюющая в души детей; родители, бросающие чад на попечение еле живых бабушек; нищета и отсутствие перспектив на будущее; беглые солдаты, использующие мальчиков “по назначению”; попустительство милиции — словом, простой кромешный ад привычной всем жизни. “Пластилин” — прорыв не только в общем контексте современной драмы, но и прорыв для Василия Сигарева. Остальные его тексты более чем традиционны, впрочем, не теряя от этого искренности и качества. Сегодня они вызывают правомерный интерес у театров. Но если “Пластилин” призвал себе на помощь адекватную экстремальную режиссуру Кирилла Серебренникова, то “Черное молоко” и другие пьесы Сигарева — скорее удел режиссеров с сентиментально-ностальгическим настроением (Сергей Яшин и Марк Розовский в Москве). Начинают ставить Сигарева и в антрепризах. В этом году он самый популярный драматург.