Если не замечать суперизвестного “Пластилина” Василия Сигарева, который опубликован в этом издании не в первый и даже не во второй раз, лучшей в сборнике, на наш взгляд, окажется маленькая пьеса Анны Богачевой “Иллюзион”. Богачева унаследовала от учителя самый сильный драматургический эффект, в котором Николай Коляда — дока: соединение страшного и сентиментального, сближение двух неблизких ощущений. В “Иллюзионе” Школьница встречает Даму с неадекватным поведением — знаменитую циркачку Стеллу, а теперь городскую сумасшедшую. Сближаясь с девочкой, клоунесса рассказывает ей историю блистательной карьеры Стеллы и Эдгара — цирковой пары — и ее печальный финал: гибель партнерши в автокатастрофе. Разоблачаясь перед благодарной слушательницей дальше, Стелла вдруг оказывается... переодевшимся в женщину Эдгаром, сохранившим в себе супругу в буквальном смысле слова. Трагическая клоунада, трагическая история любви... Очень неожиданный текст!
Николай Коляда создал драматургическую школу, на которой, по-видимому, будет держаться российский репертуар в ближайшие десятилетия. Ее законы состоят в смеси почти детской наивности и необязательно вытекающей из нее искренности. Часто в неловких пьесах Коляды, равно как и в его неловких спектаклях, вдруг пробуждается великая магия, нечто фантастическое. И бесформенность, нерегулярность, нарочитая неправильность такого искусства — залог свободы, в которой может “зародиться” сила. Парадокс Коляды состоит в том, что в разные моменты он может сравняться с великими, а может — с любым драматургом из числа дилетантов. Ученики повторяют это свойство пера Коляды. Иногда и у них получается.
В любом случае вместо того, чтобы рецензировать все это в качестве текстов, имеет смысл дождаться и посмотреть, в каких царевен, дурнушек или милашек, преобразятся эти “лягушки” на драматической сцене.
Павел РУДНЕВ.
Бес легкости и бес тяжести
Кристофер Лэш. Восстание элит и предательство демократии. М., “Логос-Прогресс”, 2002, 220 стр.
“Восстание элит” — последняя (вышла в 1995-м) книга Кристофера Лэша (1932 — 1994), американского социолога, до сих пор более всего известного у нас другой своей работой, “Культура нарциссизма” (1979). Как видно уже из заголовка, “Восстание элит” сопоставлено со знаменитой книгой Х. Ортеги-и-Гасета “Восстание масс”. Основная мысль у Лэша та, что соображения Ортеги на данную тему устаревают, что сейчас происходит не столько “восстание масс”, сколько “восстание элит” — против ценностей, которыми они еще не так давно дорожили; массы же, напротив, становятся консервативной силой.
Надо сразу уточнить, что Ортега (его книга вышла в 1930-м) имел перед глазами главным образом европейский опыт 20-х годов, а Лэш написал свою книгу на американском материале. Описанный Ортегой выход на авансцену истории среднего, заурядного человека был нов для Европы, но не для Америки. За океаном — откуда оно, собственно, и перекинулось в Европу — “восстание масс” началось столетием раньше (можно датировать его начало так называемой джэксонианской революцией 20 — 30-х годов XIX века), и применительно к XX веку можно говорить лишь о некотором его развитии. А вот “восстание элит” — феномен последних двух-трех десятилетий, и в Америке оно ощущается, быть может, острее, чем в Европе.
Не в последнюю очередь оно связано с обновлением элит: “старые деньги” вынуждены были потесниться, чтобы уступить место менеджериальному слою и тому весьма широкому кругу лиц, которые так или иначе отвечают за “информационное обеспечение” экономики и политики. Прежние богачи жили, как правило, оседло и не забывали о своей местной общине, в рамках которой ощущали себя такими же гражданами, как и все прочие; разве что “первыми среди равных”. А люди, причастные к малопонятной рядовым американцам “информационной экономике”, ведут полукочевой образ жизни и даже селятся как бы колониями — среди подобных себе и более или менее изолированно от прочих. Психологически они нигде не “прописаны” и ощущают себя скорее “гражданами мира”, чем гражданами своей страны. И развлекаются они по-своему, в особых, недоступных другим развеселых местах.
“Элиты, определяющие повестку дня, — делает вывод Лэш, — утратили точку соприкосновения с народом”.
Заметим, что осуждение у Лэша, равно как и у “народа” (“нижних 80 процентов”), от имени которого он выступает, вызывают не “большие деньги” сами по себе, а то, как они тратятся. Нельзя сказать, чтобы косой взгляд на чужое богатство американцам вообще был бы не знаком; такой взгляд диктуется ведь не только непохвальным чувством зависти, но также и сдержанным (иначе можно сказать — амбивалентным) отношением христианства (его кальвинистская ветвь в своем позднем развитии не составила в этом смысле исключения) к богатству как таковому. И все же в американской традиции преобладает терпимое отношение к богатым, зачастую нюансируемое откровенным восхищением: если тот, кто добыл (именно так — добыл, а не по наследству получил) золотую щетинку, “свой парень”, от народа не отрывается, в жизни местной общины активно участвует, жертвует на все, на что полагается жертвовать, и т. д., — то в этом случае богатство будет поставлено ему в плюс, а не в минус.