Отнюдь не хочу приуменьшать силу сопротивления всепроникающей порче нравов, исходящую “снизу”; всякое действие рождает противодействие — уже доверяясь этому принципу, можно предположить, что сила сопротивления не такова, чтобы с нею можно было не считаться. “Народ”, или наиболее консервативная часть населения, становится худо-бедно хранителем таких элементов нравственности, которые элитами или, во всяком случае, той их частью, что близка к “огням рампы”4, ценятся невысоко, как-то: скромность, физическая и душевная опрятность, семейственность, внимательность к ближнему и т. д. Но как “провести” эти качества в будущее, настроив зрение на близь и решительно не желая вглядываться в даль, где ничего невозможно понять, не прибегая к помощи сложнейших и тончайших мыслительных построений? “История... черпает свое богатство в долинах”, — писал Ортега. Это, конечно, так. Но разглядеть пролегающие впереди пути-дороги можно только с высоты горных вершин.
Хорошо, что русский перевод “Восстания элит” не слишком запоздал. Сейчас в мире столько Америки, что вопросы ее внутренней духовной “икономии” не могут не представлять всеобщего интереса. Это во-первых, а во-вторых, книга Лэша нелишний раз показывает, что демократия, даже в пределах ее “земли обетованной”, не есть нечто окончательно сложившееся, что над ней надо еще работать и работать. А если не работать, то в один непрекрасный день она может, грубо говоря, загнуться (возможность, которую автор книги, в числе других западных мыслителей, рассматривает как вполне реальную). Более того, как справедливо пишет Лэш, “при всей внутренне ей присущей привлекательности демократия — это не самоцель. О ней надо судить по ее успеху в производстве лучшего продукта, лучших творений искусства и науки, лучшего образца нравов”. Под этим углом зрения Америке, выступающей, не без некоторых на то оснований, в роли учителя демократии, самой еще надо над собою потрудиться.
Юрий КАГРАМАНОВ.
1 Могут спросить, куда же в этом противоположении «народа» и элит подевался средний класс, который у нас считают, не без некоторых оснований, гарантом стабильности. Он никуда не подевался, но ведь сейчас речь идет о классификации по признаку культуры, а не по признаку собственности или уровня доходов. (Кстати говоря, глобализм, которому привержены элиты, многие авторы считают явлением в первую очередь культурного порядка.) Ббольшую часть среднего класса, особенно ту, что проживает в «серединной» (по географическому признаку — простершейся меж двумя побережьями) Америке, Лэш относит к «народу».
2 Уместно вспомнить, что писал на сей счет певец американской «народности» Уолт Уитмен: «Только редкий космический ум художника, озаренный Бесконечностью, может постичь многообразные, океанические свойства Народа, а вкус, лоск образованности и так называемая культура всегда были и будут его врагами» (из статьи «Демократические дали»). В другом месте Уитмен пишет о Р. У. Эмерсоне, что тот «постоянно говорит о приволье, о дикости, о простоте, о свободном излиянии духа (то есть о том именно, что ценит народ. — Ю. К.), между тем как каждая строчка зиждется у него на искусственных профессорских тонкостях, на ученых церемониях, просеянных через три-четыре чужих восприятия» (статья «Книги Эмерсона»).
3 Взгляды неоконсерваторов нашли отражение в книге Ирвинга Кристола «В конце II тысячелетия» (М., 1996). Самое яркое за последние двадцать лет выступление на тему культуры с неоконсервативных позиций — книга Аллана Блума «Тупик американского мышления» (Bloom A. The End of the American Mind. N. Y., 1987). Ее, кстати, давно пора перевести на русский язык.
4 Есть данные, свидетельствующие, что многие элитные кадры в нравственном отношении могут быть отнесены к наиболее консервативным слоям населения. См., например: Lamont M. Money, Morals and Manners. Chicago, 1992.
КНИЖНАЯ ПОЛКА ДМИТРИЯ ШЕВАРОВА
На сегодняшней “полке” оказалось сразу несколько книг писем. Никакого отбора не было, просто так сложилось. Возможно, что в лучших своих образцах, эпистолярный жанр (в его привычном виде — бумага, перо, конверт...) прощается с нами, уходя из повседневности в историю культуры.
+9
Марина Цветаева. Письма к Наталье Гайдукевич. М., “Русский путь”, 2002, 125 стр.
Небольшая книжка в благородно-скудном оформлении — событие для всех, кому дорого имя Марины Цветаевой.
История, которая стоит за выходом в свет этой книги, могла бы быть точно истолкована только самой Мариной. Ей свойственно было моментально проникать в смысл тех событий, что мы называем случайными. Нам же остается радоваться и удивляться маленькой победе над забвением, спасению трепетных листочков от губительного времени. Война, аресты, ремонты, смены режимов и протекающая крыша — все пережили эти двенадцать писем, найденных недавно в Вильнюсе, — число-то какое хорошее.