Коллективом руководил студент консерватории, красавец хохол, казацкими черными усами и ярким ртом похожий на Вакулу из мультфильма “Ночь перед Рождеством”. Хор назывался “фольклорный”. Выучив слова украинской песни “Нэ щебэчи, соловейко”, Левитина не поняла слова “спарувався”. При домашнем обсуждении вопроса мать ей сказала, что это переводится: “женился”, а когда Роза спросила у руководителя хора, что значит “Ты сщаслывый, спарувався и гнэздэчко маешь”, тот поспешно ответил: “Летает и поет”. Но девочка больше поверила матери, хотя вообще-то с родителями у нее никогда не было взаимопонимания.
Жаль, но хор скоро развалился.
Их домашний проигрыватель надо было раскрутить вручную, а потом слушать запинающуюся пластинку, которая тем не менее выражала те чувства, которых девочке так не хватало в обыденном и пионерском ее существовании. Вызвав из пластмассового небытия голос Шаляпина или Лемешева, Роза искренне подпевала солисту, стараясь подражать всем голосовым модуляциям и паузам великих певцов, и в конце концов так насобачилась, что тянула вместе с ними, правда, делая один-два лишних вдоха на длинных фразах:
Жил-был король когда-то, при нем блоха жила.
Блоха? Ха-ха-ха-ха!
И арию о клевете:
Клевета все сокрушает,
И колеблет мир земной,
И как бомба разрывает...
При этом она воспроизводила не только голос певца, но и те звуки и писки, которыми сопровождались старинные записи на пластинках.
С тех пор в течение почти пятидесяти лет Роза пела. Каждый день. Она пела “Вдоль по Питерской”, когда после уроков топала по лестнице на пятый этаж своего дома (старинный лифт с зеркалами почти никогда не работал), пела вполголоса “Эй, ухнем!” на поле, в дождь, выбирая картошку из борозды, когда по институтской разнарядке отправляли студентов осенью в колхоз, но пела и в июле, согнувшаяся над бесконечными рядами поля, которое надо было прополоть, и сдерживая темперамент “Дубинушки”, когда после сессии их гнали в колхоз снова. Пела в девичестве и в замужестве, в горе и в радости и чуть ли не на операционном столе.
Всю жизнь она мечтала выступать на публике. Будучи студенткой первого курса, представляла, как будет петь в кафе на манер Клары Лучко — в черном длинном платье и пушистом боа:
Белая, несмелая ромашка полевая...
И держала карандаш в пальцах, как папиросу (хоть никогда и не пробовала курить):
Счастье мое, где ты? Пепел погоретый.
После выхода фильма “Разные судьбы” подхватила романс пожилого профессора:
Как боится седина моя твоего локона.
Ты еще моложе кажешься, если я около.
Но вообще-то ее репертуар был как-то старомоден — все народные песни да оперные арии, по большей части то, что исполняли знаменитые басы и баритоны. Поэтому, когда девочки тянули “Вот кто-то с горочки спустился”, она шокировала всех грубыми неженскими низами.
Еще Роза любила “Не искушай меня без нужды”, как-то ухитряясь довольно искусно имитировать то Катульскую, то Козловского, которые на пластинке поют дуэтом. Но во всю жизнь она не имела слушателей.
В родительском доме было не до песен после того, как мать в шестидесятом пошла работать. Приходила вечером со службы и трагическим голосом распекала дочку за немытую посуду и переполненное мусорное ведро. Родные терпеть не могли эти Розины истошные завывания, похожие на стоны и вои водопроводных труб.
В Станкине, где она училась на механическом, тоже дар ее не был востребован, даже и в художественной самодеятельности. Те костровые туристские песни, которые были в ходу, оставляли ее равнодушной, а грянуть какую-нибудь “Блоху” или “Ехал на ярмарку ухарь-купец” и даже “Барыню” среди вечера с танцами, взбаламутив лирический настрой, было неуместно.
Первый Розин муж зажимал уши от ее вокала, потому что вместо женственной подруги, какой представлялась ему эта высокая, с газельими глазами и выразительной грудью девица, он заимел какого-то ефрейтора-запевалу, командовавшего в доме всем — от стерилизации бутылочек для малыша до мужниной рыбалки и организации любительских футбольных игр. На матчи эти Роза, подготовив явку игроков, сама никогда не ходила. Пока супруг был на футболе, она предавалась пению.