А пока работа в ритме: девушки сменяют друг друга в палатах, приходят в барак поспать. Вот слезла с нар Наташа Лапшина — широкая в кости, с высоким бюстом под бязевой солдатской рубахой с завязочками на груди, в кальсонах. Натянула юбку, гимнастерку, опустила ноги в сапоги огромного размера, но она еще почти спит, и непонятно, какая сила подняла ее именно в тот миг, когда надо идти на смену (ее никто не будил, сама...). Перед выходом из барака она достала зеркальце из шинельного кармана и тут только полностью разлепила веки, изучила лицо — чем-то осталась недовольна...
А вот вошла маленькая, худенькая Катя Шумская — после смены: коротенькие косички с кумачовыми тряпочками; завела ручку дребезжащего патефона, но пластинку не поставила... улеглась на своем месте на нарах, с головой укрывшись шинелью, и мгновенно уснула.
Прибегают, убегают, спят накоротке, едят в спешке, оставляя в котелке, на мой взгляд, ароматный суп и недоеденный хлеб (эдак безразлично бросают огрызок хлебушка в недоеденный суп...). А у меня на четвертый день прорезался зверский аппетит — страдаю, съела бы все остатки, но нельзя, и девчонки предусмотрительно уносят свои котелки с остатками еды, а я через час пойду в госпитальную палату к Зинаиде Николаевне, чтобы съесть очередную порцию “восстановительной диеты”: манная каша на дне котелковой крышки и хвойный отвар. Фельдшер Агапова Екатерина Васильевна ко мне очень внимательно относится. Жалеет. По моим понятиям — она пожилая женщина, с седой головой (ей было 38 лет), москвичка, незамужняя. За строгость и требовательность недолюбливали ее девчонки из операционной (Е. В. была старшей операционной сестрой) и за глаза называли “старой девой”.
Я спросила Екатерину Васильевну, где ее личное оружие. Она ответила:
— Мы — служба милосердия... Наша задача восстанавливать, наше оружие — скальпель, бинт, шина, жгут и непременно сострадание... Но бомбы и снаряды на нас тоже падают; были случаи с другими медсанбатами, когда просочившиеся фрицы нападали и вырезали, убивали медиков и раненых... В такой ситуации и мы будем стрелять — обучены. Мы вообще-то уже обстрелянные на “невском пятачке”, на левом берегу Невы... А тебе не страшно здесь?
— В Ленинграде тоже страшно было: фашист у Нарвских ворот, бомбежки, обстрелы, голод, холод. Страшнее ли здесь — я еще не знаю. Вот поправлюсь скоро, и кажется, что... Я так не хочу отсюда уезжать!!!
— Наши условия не для твоего здоровья... А что так рано замуж-то вышла? Когда успела? Сколько тебе лет? Свекровь-то ты когда-нибудь видела? Какая она — не обидит невестку?
Мне так хотелось сказать доброй женщине правду о моем “замужестве”, но промолчала...
День отправки в госпиталь. Комбат Алексин, начальник штаба Скуратов и старшина Бодров оформили приказ о зачислении меня солдатом медсанбата, Зинаида Николаевна написала историю болезни, зав. складом принес выцветшую, б/у гимнастерку, огромные кирзовые сапоги, кусок хлопчатобумажной ткани защитного цвета, который девочки быстро превратили в юбку: шов сбоку, а наверху продернут бинт вместо резинки. Чулки изобразили из обмоток. Сделали короткую стрижку — ершик (волосы выпадали очень). На ремне пришлось прокалывать дополнительные дырочки. Шинель, видавшая виды, дважды обернулась вокруг тощего тела, пилотка опустилась на глаза, на уши. Когда я вышла из укрытия, где меня обряжали, “народ” безмолвствовал, оценивая новоиспеченного солдата. Старшина Бодров, удерживаясь от смеха, посоветовал застегнуть шинель на крючки и затянуть талию ремнем. Исполнили. Получился кафтан со сборками. Попробовала шагнуть — ноги выскакивали из сапог сорок второго размера. Намотали портянки — могла шагать... Сдерживая смех, старшина Бодров сказал: “Ты уж извини, но выглядишь ты как зимний пленный фриц... Ничего, поправишься!..” Позже девчонки вспоминали: “Да, вид ты имела тот-с: заторможенный дистрофик, черные подглазья, желтизна на лице... и этот наряд...”
Машину подали. Раненых разместили в кузове, меня — в кабину, как сопровождающую раненых, — все истории болезней у меня. Все желают счастливого пути. Появился Сергей Михайлович Морозов, но он остановился в стороне с комбатом. Недалеко от машины Клава Китаева (“Китайчонок”) что-то тихо говорит девчонкам, кося взглядом в сторону Морозова.
Услышала Клавин ответ Дусе на вопрос о чьей-то должности:
— Ее муж — уполномоченный Особого отдела в артполку... странный лейтенант, неулыбчивый, всегда выдавал себя за холостяка, а оказалось — женат... А еще месяц назад он оказывал повышенное внимание Лариске... Вот и верь после этого мужчинам... Лариска тогда справки у знающих людей наводила — по документам холост...