К машине подходил Морозов, Дуся на Клаву зашикала:
— Идет! Замолчи! Тебе-то какое дело?! Бывают браки и незарегистрированные...
Так я впервые узнала, кем служит С. М. в дивизии. Я ведь ничего не знала о нем.
Сергей Михайлович со всеми и со мной тоже “поручкался”, спросил шутливо:
— Ну, как тут мой подкидыш у вас себя чувствует?
Ответила Клава:
— Оживает понемножку... Выправим до первозданного вида... Сергей Михайлович, а вы человек скрытный — не говорили, что жена в блокаде, мы числили вас в холостых. Ха-ха-ха! А ведь это опасно для нашего брата, вернее, сестры... Ха-ха!
Морозов мрачно отшутился:
— Всякое в жизни бывает: и у девушки муж умирает, и она числится во вдовушках... — И ко мне: — До свидания, подкидыш! Если задержат в госпитале — навещу.
...Армейский госпиталь. Тоже в лесу. В ряд большие палатки; на территории все расчищено, идеальный порядок. Среди встречающих хирург Порет (я его сразу узнала — З. Н. мне его обрисовала). Шофер вручил ему истории болезней, выгрузили раненых, а я не выхожу из кабины, страшно — вдруг отправят в тыл?!.
Хирург пересчитал раненых, истории болезней:
— Здесь лишняя история болезни, в чем дело?
Я выползла из машины и предстала во всей “красе”.
Он:
— Где получили такое истощение? Из Ленинграда, что ли?
Я подала ему записку от Алексина и З. Н.
Он:
— У меня глаз наметан... Все понятно... Раненых — в сортировочную! Больную — в госпитальную палату!
Это происходило 29 марта 1942 года.
Госпитальная палата. На носилках (носилки на козлах) — раненые. Не все лежачие, есть на костылях, большинство — раненные в руки — “самолеты”: от плеча до пальцев — гипс. Мои носилки почти при входе в палатку, в углу, их занавесили простыней. Осмотрела женщина-врач — милая, внимательная. Зашел Порет, она сказала обо мне:
— Без рентгена можно сказать, что требуется длительное лечение и лучше бы — в тыловом госпитале.
Порет распорядился:
— Ее МСБ прислал на обследование, и просят вернуть им.
Порет объявил раненым:
— За простыней — человек из блокады... Истощение... Никто из вас не должен давать ей еды, если даже она будет просить у вас... — Разъяснил, почему это опасно: — Истощение, осложненное легочным заболеванием...
На другой день рентген — врач даже присвистнул. Началось лечение. Откачивали экссудат. Диагноз — экссудативный плеврит, запущенный. Врач сказала, что надо упорно лечиться, иначе это перейдет в туберкулез. Но я не думала о хвори, не придавала ей значения. Абсолютная вера в выздоровление — такая же, как в Победу над врагом. Но вот есть мне хотелось ужасно. С каждым днем аппетит зверел все больше. Меня кормят отдельно — четыре-пять раз в день, малыми порциями: кашка, яйцо, масло, белый хлеб. И даже принесли бутылку кагора, велели добавлять в чай. А я хочу щей и хлеба, чтобы поесть досыта... Завидую раненым — у них щи, хлеб... Стало казаться, что в Ленинграде я меньше думала о еде, чем здесь...
Кагор не идет, даже тошнит от него. Старалась уйти в сон — недосып большой у меня из-за кашля и удушья. Здесь кашель приглушили, и я могу спать лежа.
Врач при обходе неизменно интересуется моим аппетитом. Обещает каждый раз в ближайшие дни увеличить порции и разнообразить меню, интересуется, чего бы я хотела поесть.
Я прошу щей и хлеба (“котелок щей и буханку хлеба”) и обещаю, что буду “всю жизнь за вас Бога молить!”.
— Пока нельзя... Скоро будет можно.
Принесли еще бутылку кагора, теперь под нарами — две бутылки вина. Раненые знают об этом и постоянно шутят об обмене: кагор на щи...
После откачивания жидкости из плевральной полости стало легче дышать, и боль в боку утихает, хотя сама эта процедура не из приятных...
Через неделю ко мне за занавеску пришла делегация от раненых. Пожилой усатый сибиряк держал речь:
— Ты, дочка, брось врачей слушать — они тя уморют своей научной диетой. Нешто это видано, чтобы не давать голодному человеку поесть досыти... Вот мы тут оставили тебе обед и хлеба... видим, что кагор тебе не по нутру... тебе бы поесть... а нам бы винца...