После этого рассказа Федор Иванович пошел обходить лагерь. Но еще раз в эту ночь зашел ко мне и пожаловался, что из-за малой грамоты не умеет написать душевное письмо своей Манюне (жене).
— Стою ли на посту, кручу ли баранку — думаю о доме, о Манюне. И так душевно слагаю в уме для нее письмо, даже слеза покажется, а начну писать на бумаге — дальше “здравствуй” и поклонов сродникам ничего не выходит. Вот погляди и скажи ты мне, что еще-то написать, чтобы душевно было! Так, как я чувствую!
И протягивает мне измятый листок с каракулями, жуткими ошибками.
Читаю: “Здравствуй, Манюня! Кланяется тебе твой мужик Федор Иванович Шушпанов. Кланяюсь всем сродникам (идет длинный перечень, можно предположить, что вся деревня — его сродники). Я живу хорошо, того и вам желаю. Как там наша корова?”
Я спрашиваю “Шушпаныча” (так его здесь называют):
— А Манюню-то свою любите?
— Скучаю! Свидеться хочется! Трудно ей там без хозяина в дому. Я ведь не очень ласковый был... а она така умильна... Это я здесь все понял... Вот ты и помоги мне написать по моему чувствованию.
Я велела ему зайти попозже и стала писать Манюне письмо, стараясь, чтобы не слюняво, иначе она испугается, зная своего Федора Ивановича. Но все же писала такое письмо, чтобы Манюня и всплакнула, и поулыбалась, почувствовала, как дорога она Феде, и прокляла бы Гитлера, разлучившего их...
Когда я прочитала написанное Федору Ивановичу, он забыл матерные слова, прослезился и сказал:
— Сродница ты моя! Осинова ты сласть! Умильна ты моя! Как же ты, такая молоденькая, угадала, что я чувствую? Как раз то, что надо! У меня душа на место встала...
Так я сделалась его постоянным секретарем.
Днем рождения 265-й стрелковой дивизии считалось 11 июля 1941 года. В этот день не поступало раненых. Было торжественное собрание, потом наш концерт на полянке. Были гости из дивизии. “Артисты”, в том числе и я, были на подъеме. Мой номер — пляска “цыганочка” (“смесь французского с нижегородским”). Наш концерт принимали с благодарностью.
А потом — танцы на той же поляночке под баян Миши Ананьева, “ндравного” шофера МСБ. Какая отдушина! Война — и самозабвенное кружение в вальсе! От музыки — щемящее чувство...
И вдруг мне сказали, что в сортировочную палату поступил больной С. М. Морозов и доктор Райгородский, осматривающий его, просит меня туда прийти.
Я пришла. С. М. лежал на носилках, а Райгородский смотрел на него исподлобья, сердито.
— Что с вами, Сергей Михайлович? — участливо спросила я, присев рядом.
— Решил праздник вам испортить... Приболел, направлен к вам с подозрением на аппендицит, — как-то с вызовом ответил С. М. Был он действительно бледный, неспокойный. Мне показалось, что он в опьянении. Да и водочным перегаром несло.
Доктор Райгородский бурчал:
— Симуляцио — вот диагноз его болезни... Он вполне здоров! Очень неумело симулирует аппендицит. Каков?! И направленьице полкового врача имеется... Я не виню врача — почему не направить в МСБ товарища Морозова, если он на живот жалуется! А с кем пил? С тем же врачом? Уж по-честному сказал бы, что по жене соскучился, и нашел бы другой путь для отлучки из полка. Райгородский вам не пешка! Нет у вас аппендицита!
Я вроде даже обиделась за Морозова и сказала Льву Давыдовичу:
— Как же не верить человеку, если он жалуется на боли?! Может, что-то другое? Может, отравление или еще что. Надо посмотреть...
— Старика Райгородского не проведешь! Я уже полчаса смотрю и проверяю... Он же в нетрезвом виде! Вы можете идти, а “больной” пусть полежит и хорошо все обдумает, — с издевкой пробормотал строгий “Левушка”, специалист по самострелам, и ушел к своему столу. Спросил Морозова оттуда: — Ну что, заводить историю болезни с диагнозом “симуляцио”?
Морозов поднялся с носилок, пошатнулся. Пьяный! И речь пьяного человека, обращенная ко мне тихо, шипяще:
— Доктор прав! Я здоров! Я искал возможности повидать вас. Выпил для храбрости, чтобы окончательно сказать вам, что победа будет за мною — в Молотовскую область вы непременно уедете! Да! Да! Да!