Бинемсон похвалил меня: “Все идет хорошо! Только следите, чтобы не скапливались на столике кровавые марли, куски отсеченного, — отбрасывайте в таз и время от времени промокайте капли пота на моих бровях... Опасно, если пот попадет в рану”.
Я горжусь своей понятливостью, усердствую. Сбрасывая в таз кровавые ошметки и марлю, слежу, как бы не выбросить незаметно какой-нибудь инструмент, иначе после операции, если недосчитаюсь, живот расшивать придется. Я знаю, что кишки хирург должен штопать сальником, и я жду, когда он отрежет от сальника больного кусок.
Похоже, я проморгала, наводя порядок на рабочем столике, сбрасывая ошметки в таз! Гляжу на манипуляции хирурга, вижу, что он ухватил часть кишки с дыркой, — значит, начнет штопать...
Вдруг Бинемсон роется на рабочем столике, что-то ищет молча и явно не находит. Спрашиваю, что ему подать?
— Сальник! Где сальник? Где сальник?
— Какой сальник? Его здесь нет. И не было!
— А я спрашиваю, куда делся кусок сальника, который я отрезал и в марле положил на этот столик!
— Но вы же не предупредили, что в кровавых салфетках — сальник. Сами же просили все месиво сбрасывать в таз...
— Мне дела нет, что вы сбрасывали... Хоть родите, а найдите тот кусок сальника, который я еле выискал у него, так как сальник его тоже весь в дырках... Чем я буду кишки ему штопать?! Хоть свой сальник давайте!
Потом работали молча. Расстроилась я ужасно... Он копошился в животе, нашел целый кусок сальника (другой), он штопал, я промокала кровь в брюшине, пот с бровей хирурга, молча вкладывала в протянутую руку нужные инструменты: иглы (он прямыми любил шить) с нитками, зажимы и проч. И вот кишечник водружен на свое место. Вот он уже зашивает жировой слой, вот зашил и подкожный... Операция идет к концу. Бинемсон бросает: “Заканчивайте!” Это значит, что я должна наложить швы на кожу, а он пошел мыть руки, чтобы заняться следующим раненым... Я не могу успокоиться из-за своего промаха, волнуюсь — хороший ли кусок сальника Беня сумел найти вновь...
Работа закончена. Я “размылась” (термин хирургический, то есть я уже не стерильная) и вышла вздохнуть в тамбур. Злюсь на себя, заплакала. В тамбур вышел и Бинемсон, наткнулся на меня:
— Вы кто? Вы к кому? Что с вами? У вас какая-нибудь неприятность? Что-то я вас не припомню... Вы медсанбатовская?
А я-то ждала, что он будет выговаривать мне за невнимательность...
— Да ведь я та сестра, доктор, которая сальник выбросила в таз... Я подвела вас... Не отразится это на раненом?..
— Какой сальник? Какой раненый? Что, среди оперированных есть близкий вам человек? Кто?
Ну что будешь делать, если есть и здесь чудаки! Как неразумному человеку, долго втолковывала, кто я. Дошло.
— Ах, боже мой! Из-за сальника такие слезы! Что вы! Да у этого раненого было и еще осталось столько хороших участков сальника, что я и ваши кишки обшил бы! Операция прошла очень хорошо, вы мне грамотно помогали. Я буду просить перевести вас в большую операционную. А кстати, как ваша фамилия?
Я поблагодарила Бинемсона, но сказала, что в малой операционной без меня — некомплект. А у него — Надя Степанова, ей уже лучше, и она через час вернется.
— Какая Надя Степанова? Такая рослая, грудастая?
— Да нет же, доктор! Рослая, грудастая — это Дуся Терехина из госпитальных палат, а Надя — с косой, невысокая... Вы же с нею уже год оперируете... — И мне стало легко и весело. Когда он не у операционного стола, в быту, то очень странный, рассеянный. Я не понимала, как это можно за год не запомнить людей своего взвода!.. Смешной: ремень на гимнастерке спереди — ниже пупа, сзади — чуть ли не на лопатках, портупея — как сбруя на лошади. Грудь впалая, спина крючком. Походка быстрая, нервная. Эдакая первоптица — археоптерикс. Он не замечал ни бомбежки, ни обстрелов. Диссертация его — о ранениях в живот, об операциях на животе.
Побольше бы таких блаженных умниц.
В малой операционной был хирург Перельман Виктор Яковлевич, аккуратист, с изящными манерами. Походка неторопливая, ступни при этом вовнутрь, задом вихлял. Вернее, не изящный, а жеманный.
Тоже не отличался военной выправкой, хотя одежда на нем сидела правильно. Движения кокетливые. Работал без спешки. Сентиментальный человек. Вспоминал часто довоенную жизнь и свою “мамочку” (только так называл маму).