— Мальчик! Какая он прелесть! Уж не жениться ли нам, девчонки, и не выродить ли таких мальчиков!
Вдруг в противоположном тамбуре кто-то зашевелился, раскрылись створки брезента, и выглянуло лицо Алексина, он смеялся. Я так растерялась и засмущалась, что бросилась из палатки на улицу... Алексин весело крикнул, вылезая из брезента: “Куда ты? Стой! Ты что, жениться побежала?!”
Джульбарс, наверно, решил, что меня надо остановить (а я и не знала, что, когда я пошла “в разведку”, Алексин с собакой зашел в палатку, узнал, что я должна вернуться с вестями, спрятался с Джульбарсом в тамбуре и сказал девчонкам: “Интересно, как и что она скажет... и вообще интересно послушать, что вы будете говорить”. Джульбарс двумя прыжками настиг меня и вцепился зубами мне в ягодицу... И только голос хозяина заставил его разомкнуть зубы. Алексин его стыдил, Джульбарс был очень смущен, а я стояла, схватившись за онемевшую ягодицу. Аккуратные дырочки на юбке.
После Алексин долго подтрунивал: “Почему не носишь нашивку о ранении?” В молодости все быстро заживает, и две дырочки зажили как на собаке. Сегодня обязательно бы вкатили уколы от бешенства...
Ах, как трудно было сказать Вале о Петро. Никто не взял это на себя. Это выпало на долю Зинаиды Николаевны. У нее души и материнских слов для всех хватало...
Через месяц Валя с Петрушей уехала к матери Петро. Через полгода она к нам вернулась, не могла там оставаться, ибо маленький Петро умер... Она знала, что это горе ей помогут превозмочь понимающие ее медсанбатовцы...
Сейчас Валя живет на Сахалине. Муж ее — ветеран нашей дивизии. У них сын и дочь. Валя давно в звании бабушки. Работает, общественница и даже поет в хоре... А на рейхстаге есть ее подпись. Говорят, несколько лет назад по этой подписи ее искали и нашли...
Так и шла наша молодая жизнь в работе в лесах и болотах Волховского фронта... Особенно трудно, когда много стоишь на даче наркоза. Тупеешь. Спать и без паров наркоза смертельно хочется. Усыпишь раненого, и голова твоя клонится на подушку рядом с головой усыпленного... Через какое-то время врач толкнет локтем: “Добавь немного, а то зашевелился”. Поднимешь туманную свою голову и видишь все то же: кровь, раны, смерть, ампутированные конечности, видишь таких же до предела уставших медиков, и не получается поверить, представить, что где-то сейчас есть люди, которые спят на кровати всю ночь, что где-то не пахнет кровью, гангреной...
Лето, осень, зима, весна... все то же, с некоторыми нюансами: переезд, пеший переход на новое место, перерывы в поступлении раненых, бодрая шутка товарищей...
Волховский фронт. Леса, болота, комары, мошкара, бездорожье. А. А. Вишневский вспоминает, что в конце 1943 года ему попалась какая-то книжка, в которой сами немцы отмечают, что Волховский фронт они считали для себя трудным и что побывавшие на этом фронте немцы приобретали особый отпечаток: неразговорчивость, суровость, мрачность. У них даже была введена какая-то нашивка за пребывание на этом фронте. Они говорили: “Лучше десять Севастополей, чем это...”
Зимой 1942/43 года недалеко от МСБ был сбит немецкий самолет. Летчик выбросился с парашютом, и его взяли в плен. Рассказывали, что он свирепо сопротивлялся и даже, когда был обезоружен, продолжал брыкаться, и, когда его поволокли, он одному красноармейцу почти что откусил... ухо.
Мы бегали (свободные от дежурств) посмотреть на немца (раньше не доводилось)... В дощатом домике на чурбаках сидели немец-летчик и охранявшие его, ждали то ли машину, то ли какое-то начальство.
Волевое лицо ходило ходуном от злобы (не от страха за свою жизнь!). Когда мы, девчонки, появились, он с любопытством стал нас разглядывать. Одет он был в добротный комбинезон с застежками-молниями и со множеством карманов, кармашков. Комбинезон в нескольких местах порван, и в дыры виднеется шерстяное белье. Он не ранен, только синяки, царапины.
Он даже заговорил. Один из присутствующих знал немецкий язык. Немец интересуется, чем занимаются медхен на фронте, какая наша миссия и надеемся ли мы выбраться из болот, куда его армия нас загнала.
Переводчик ему объяснил, что у медхен “в плане дойти до Берлина!”. Немец спросил, указывая на меня, где мой дом. Услышав “Ленинград!”, злорадно что-то забормотал. Офицер перевел нам: “О! Ленинград! Я вчера там был... твой дом капут! Бомба! Ферштейн? Немецкая армия получает салат зеленый, а у вас — пшено... До Берлина далеко... не дойдешь...”