А в операционной — молоденький солдатик, израненный как решето. В сознании. Все, что в силах врачей, сделано, но мы знаем, что он умрет... Он не стонет, ничего не просит... Он — поет: “На позицию девушка провожала бойца...” До конца допел песню. Последний куплет проговорил шепотом: “Не померкнет без времени золотой огонек...” — вздохнул и умер...
...В палату внесли лейтенанта. Богатырь. Хирург Лукьянова осмотрела и пошла совещаться с другим врачом. У лейтенанта пуля в сердце... Такая операция, если даже она помогла бы ему, в условиях МСБ не делалась. Это первый случай. Лукьянова (опытный хирург, ученица С. Юдина, начинала у него еще медсестрой) решила оперировать, допуская счастливый случай (вдруг пуля только коснулась сердца, не повредив жизненно важные участки, сосуды...).
Вскрыла, извлекла пулю, но сказала нам, что он не жилец. И его поручили мне: не отходить, следить, чтобы не свалился со стола, так как может наступить возбужденное состояние; обтирать пот, ласково успокаивать, вселять надежду...
Он жил два часа... все время разговаривал со мной, держал мою руку... А потом вдруг сказал спокойным голосом: “Сестричка! Ведь я умираю...”
А я “вселяла надежду” — как трудно было выполнять это задание. Он — ленинградец... я просила его взять мой адрес... “После войны мы там встретимся, выпьем за Победу, будем танцевать”, что от его ранения не умирают и проч.
— Не надо, сестра! Все не то, не так! Ты же не можешь за меня чувствовать, а я чувствую и знаю, что умираю. Давай не будем тратить время... У меня есть мама. Я у нее один, и у меня — она одна... Она в эвакуации... Запиши ее адрес, выполни мою просьбу — напиши ей о моей смерти: ты видела меня, слышала последней... Сухая похоронка убьет ее. Ей очень важно будет знать, что, умирая, я о ней только и думал... Ей нужны будут эти мучительные подробности...
Я попыталась протестовать, утешать, но он не отступал: “Ты не имеешь права не выполнить последнюю мою просьбу!”
Впал в возбужденное состояние и все повторял и повторял адрес матери... и я запомнила адрес и повторила ему... И я не придумывала сказок, а вместе с ним твердила адрес его матери, и у него распрямились мышцы лица.
...Я написала матери это страшное письмо. Более трудной просьбы за свою жизнь мне не приходилось выполнять. Она ответила, в письме содержалось много вопросов. Она решила, что я его девушка, спрашивала, давно ли мы познакомились, где, в одной ли части мы служили, при каких обстоятельствах его ранило, не развились ли у него на фронте волосы... А я же ей писала в письме, что к нам в МСБ он поступил уже раненным.
Главный хирург Волховского фронта был А. А. Вишневский, главный терапевт фронта — Н. С. Молчанов. Эти фамилии мы часто слышали от наших врачей и на собраниях, когда давались установки применять новый метод обработки и лечения ран. В разные годы войны менялись средства для повязок: то увлекались стрептоцидом (“присыпьте рану стрептоцидом”), то мазью Вишневского, а то делали повязки с кровью.
К боли раненые относились по-разному. Бывало, изрешеченный изрядно только зубами скрипел, другие стонали, а часто человек с небольшим касательным ранением вел себя беспокойно.
Бывало и так, что осколочек торчит почти на поверхности и нет больше других ран, а солдат не дается сделать всего один новокаиновый укольчик — обезболивание, чтобы чуть-чуть рассечь ранку и достать пинцетом осколочек. Помню узбека... Не дает делать укол. Осколочек в голени. По существу, пустяк. Такой через три дня может на передовую идти, а он сел по-турецки на носилках и не дает обработку раны делать:
— Уй-вай-я-й, бульно будит! Джанам, сестра... дохтур!..
Так и пришлось к общему наркозу прибегнуть. Рауш (на короткое время). Потом спрашиваю — чего кричал?
— Думал — бульно будит! Сичас карашо.
А были и такие, которые говорили:
— Не дай бог к вам попадать... На передовой не так страшно, как у вас. Там не знаешь, в какой момент тебя шарахнет, а тут видишь, когда к тебе с иголкой, с ножиком подходят, как в пыточной камере... орудия пытки сверкают, брякают, кругом стонут раненые.
И почти все говорили, что в момент ранения боли не чувствовали, а только сильный толчок, удар...
Когда дивизию пополнили южанами — узбеками, казахами — они пачками стали поступать к нам (с поносами, простудами). Они из аулов, почти не обученные, а некоторые без знания русского языка. От нашего климата, непривычной пищи, без хорошего чая они страдали. И многие заболевали животами. И если не было в операционной работы, нас посылали в госпитальные палаты помогать. Войдешь в тамбур, прислушаешься — тихо в палате. Но стоит переступить, войти, как “бедные наши елдаши” (елдаш — товарищ) начинают стонать, жаловаться, чего-нибудь просить: