На одной из ветеранских встреч стали вспоминать наш быт, и кто-то красиво стал говорить о тех минутах на войне, когда соприкасался с природой... то другой со злостью опроверг: не видел, не чувствовал, не соприкасался... я воевал, убивал, стрелял, сам был ранен и “убит”...
Нет, и там, в аду, кто-нибудь умел увидеть ромашку на бруствере, услышать птичью песенку... но таким было еще труднее... очищение души природой на миг, а тут же смерть кругом...
Зачем? Кошмарная реальность... Страшная реальность и в МСБ всю войну: сильные, красивые мужчины, превращенные войной в инвалидов, нередко — в обрубков.
Как я испугалась, впервые увидев в развороченном животе раненого белых юрких жирных червячков — множество... Врач сказал: это как раз и неплохо — они уничтожают заразу...
Какое трудное, до пота, дело — раздеть раненого так, чтобы не усилить его страданий. Приговариваешь: “Не напрягайся, не бойся; я все сделаю сама, осторожненько, я не буду тебя двигать — просто разрежу одежду и чуть приподниму тебя и освобожу, как ребенка из распашонок...
А он: “Где силенок-то берешь, ангел белый фронтовой?”
А у фронтовых прачек (банно-прачечный отряд) — тоже “своя война”. Ох, каторжная!!!
Но женщина и на войне женщина. Стоит поутихнуть большой работе, как появляются букетики цветов на самодельном столике в палатке (если лето), зимой — еловая веточка-лапочка, на слюдяных окошечках — марлевые занавесочки, а то и вышитая думочка, набитая травой, а вышита нитками, окрашенными лекарствами. Наволочечка — из портянки.
Кто-то гимнастерку подгоняет по фигурке, а которая умелица, мастерит из портянки бюстгальтер (дефицит на фронте!): вместо пуговиц шнуровка из бинта. Интересно, на каком фронте какая-то “законодательница мод” придумала делать чулки из солдатских обмоток? Обмотка — двойная. Отрезается нужный кусок, с одного конца наглухо зашивается — чулок готов!
Умирает человек... Страшная работа тела, души. И одиночество... да, да, да! Сколько бы ни колдовало около него людей... со смертью человек один на один... И это мы, девчоночки, должны понять, учесть. А мы такие молоденькие! Как понять? Война научила понимать мысли, муки, чувства умирающих. Надо было стать мудрой и не ханжить, не говорить бесполезных слов вроде: “Ну что ты, миленький! Мы еще с тобой станцуем в День Победы!” Нет, не надо этих слов все понявшему солдату, надо дать ему высказать все прощальные слова, рассказать сестре о близких, кого он должен оставить навсегда... Это в том случае, если медицина бессильна и солдат нутром почувствовал, что умирает. Ведь ты ему сейчас и мать, и сестра, и жена, и дети, и Родина.
Ампутированные конечности в тазу... Конечность (нога, рука) — умерла, ее хозяин — живой. Но долго еще хозяин будет чувствовать отсутствующую конечность, она будет болеть, чесаться... (“Сестра, подложи под пятку чего-нибудь мягкое, чтобы боль унять...”) А “пятка”-то уже захоронена за лагерем нашим. Хозяин научится обходиться без нее... Часть тела живущего — в земле. Он будет жить, скажем, в Сибири или в Кисловодске, а нога покоится в земле у деревни Воловщина под Ленинградом.
Глядя на похоронку, исходящую от нас, мучительно представлялась мне получившая ее мать, жена, сестра, близкие... Ведь там, в тылу, каждый погибший был для них единственным дорогим, а отсюда их отправляют “коллективно”.
После войны нередко слышала от таких осиротевших, будто они чувствовали день гибели, смерти, опасности для их родного человека. И даже то, когда тому было больно или страшно.
В 1943 году у меня стали появляться боли (приступы боли) в области печени, желудка. Боль опоясывала кругом, выступал липкий холодный пот, подташнивало. Хотелось согнуться, присесть... Медики наши дадут восемь — десять капель настойки опия, и минут через десять я в состоянии работать. Что это было? Язва? Печень? (Наверно, язва двенадцатиперстной кишки, ибо в 80-е годы на обследовании обнаружили язву, много рубцов в луковице двенадцатиперстной кишки и сказали, что я “давний язвенник”.)
Очень многому научились мы, девчонки, у старших наших товарищей: у Екатерины Васильевны Агаповой — практическим навыкам; она была опытной старшей медицинской (операционной) сестрой; у З. Н. Прокофьевой — доброте, милосердию; у Б. Я. Алексина — выдержке, взаимопомощи.
А хирург Наталия Ивановна Лукьянова (как и Бинемсон) была совершенно не способна обращаться к начальству по уставу. Например, возмущенная тем, что ее “девочек” (операционных сестер ее взвода — Нину и Славу) комбат посылает на КП дивизии обслуживать “какой-то слет...” (конечно, комбату высокое дивизионное начальство приказало прислать двух девушек), Наталия Ивановна, увидев на территории МСБ комбата Павла Григорьевича Сковороду, без “разрешите обратиться”, без козырянья восклицает: