...Мой выход на пост: осень, дождь многодневный, темень, время для меня выпало предночное... Стою, всматриваюсь в темень... лес скрипит, стонет, мне все время чудятся шаги. Территория лагеря большая, мое место недалеко от дороги в МСБ (по которой обычно доставляли раненых). В последние дни — затишье. Начальник штаба Скуратов и разводящий Никитин (шофер) решили проверить “девчачьи” посты, узнать, как мы знаем уставные правила. Но скорее это была проверка “шуточная”, “для интересу”.
...Вроде слышу действительные шаги, потрескивание под чьими-то ногами сучков. И вроде шепот... шаги ближе. По спине бежит страх, сковывает. Кричу: “Стой! Кто идет?!” Молчание, а потом — опять два-три шага. “Стой! Стрелять буду!” — и щелкаю затвором. Ни звука. И вдруг — шаги совсем рядом. И я выстрелила в воздух... Шум, треск за деревом, к которому я стояла прижавшись спиной, и кто-то схватил мою винтовку, и тут же голос (по-русски): “Эх, горе-часовой!.. Вот возьму и поцелую часового... Хотя и не за что... что ж так близко подпустила врага? Хотя молодец — выстрелила, сигнал подала... сейчас сбегутся на твой выстрел...” А у меня с перепугу дрожали руки.
В этот день девчонки, которые на фронте, в МСБ с начала войны, рассказали, как их тоже ставили часовыми, так как были случаи нападения “заблудших немецких групп” на медсанбаты, госпиталя и они вырезали и персонал, и раненых.
Рассказали, как Катя Шумская первый раз была часовым. Зима сорок первого года, холод злючий. Одеты женщины, да и вообще все, плохо: шинель, галифе-штаны, ботинки с обмотками. Винтовка больше Катюшки. До этого у нее был большой недосып — работа в операционной. Постояла она, постояла на посту сколько-то, закоченела и надумала “пойти греться” в операционную. Приставила винтовку к дереву и ушла... В операционной шла большая работа. Ее спрашивают: “Что это тебя так быстро сменили?” А она, усаживаясь у раскаленной печечки-времяночки, уже почти заснувшая, пролепетала: “Замерзла-а! Спать хочу-у!” — и слезы у нее текут. И совсем уснула, нагнувшись к теплу, да носом тюкнулась на раскаленную трубу печную... И смех и слезы... Солдата-мужика, наверно, судили бы, а этот “детский сад” хорошо “пропесочили”, и она не по-военному лепетала: “Я больше так не буду”... Девочки 1941 года — от мам, от школы только-только — и в это пекло. Но военный опыт быстро делал их выносливыми.
Позади — синявинские операции сентября и октября 1941 года, синявинские операции августа — октября 1942 года, любаньская операция 1942 года, прорыв блокады в январе 1943 года — семь дней упорных боев. Полтора года борьбы за прорыв блокады, которая завершилась 18 января 1943 года утром. Ленинград получил связь со страной. Мама моя жива, переписываемся.
Дивизия после прорыва блокады ведет боевые действия по обеспечению движения ж/д эшелонов с продовольствием и боевой техникой от станции Жихарево к Шлиссельбургу. В декабре 1943 года она выводится с боевых позиций, сначала на станцию Жихарево, потом под станцию Бологое, в районе станции Куженкино, на переформирование и подготовку к новому пути...
Перестала писать свой рассказ в январе 1982 года, решив, что никому это, кроме меня, не надо, а я не вечная, и потом, я-то все это знаю и помню...
В год 50-летия Победы вновь открыла эту тетрадь, чтобы хоть кратко, для себя, закончить эти косноязычные записи (не думаю и не умею думать о стилистике и художественности...)
Итак: дивизия около месяца стояла под Бологим, работа мирная, приводим свое хозяйство в порядок, пополняемся, готовимся идти дальше, к Победе... А Бологое — это почти мои родные места. До моей станции Удомля — сто километров. И еще от Удомли — двадцать четыре километра до деревни. За время стояния МСБ в селе Хотиково очень многие, кто имел поблизости родных, получали по двое-трое суток отпуска. Осмелилась и я, “бобик” (так девчонки от рядовой до старшины называли друг друга полушутя в тех случаях, когда в голову взбредала несбыточная идея), отпроситься на два денька повидать свою крестную матушку, растившую меня.
Начальник санитарной службы Б. А. Пронин сказал “нет” и по секрету объяснил: дивизия со дня на день будет “сниматься”, как будешь догонять — своих потеряешь...
Но я очень просила отпустить. Старшина МСБ Вася Бодров ехал в Бологое по делам и меня подкинул, удачно усадил на рабочий поезд, и я очень быстро оказалась на станции Удомля. Все такое родное. Дальше добиралась до деревни Островно на попутной подводе. Мне бы надо было слезть с подводы у деревни Доронино и идти пешком по зимнему пути через бор до тетушкиной деревеньки Мурово, но я совсем забыла про этот путь, а помнился мне летний — от Островно через речку Сьежу, в горку через ухожу и под гору — к деревне...