Но имелись и другие непонятные стихи, в “интимную” версию никак не укладывавшиеся. Скажем, “Выстрел”, про который компетентный автор вступительной заметки к книге, Б. Рогинский, с полной определенностью пишет, что это “стихи о Шекспире”. Сам бы я не догадался, но когда знаешь, то, конечно, приметы набираются: “сквозняк, продувающий сцену”, “бунт на плечах голытьбы”, “сквозняк в переходе застенка”, “черные — в ночь — скакуны”, “пар, золото, синь, кружевная сорочка”… — почему бы, собственно, и не Шекспир, не “Гамлет”? Однако к чему и о чем?
Я закрыл книгу и увидел строфу одного из ее стихотворений, вынесенную на последнюю страницу обложки, — как бы программно:
Не поймешь ни черта,
Что там ясно-неясно,
Раскрошилась совсем темнота,
Может быть, может быть, не напрасно.
Такое вот резюме, итоговый автокомментарий, свидетельствующий, во-первых, о том, что проблема осознанна, во-вторых же, что для автора она, как и для нас, — открыта.
Иногда он исполняется сочувствия к читателю, дает нам передышку. Есть в “Полуострове” две вещи, написанные совсем иначе, нежели остальные, — прозрачными, медленными александринами. Первая, располагающаяся точно в середине книги, — “Элегия”. Ее протяженные периоды почти невозможно здесь процитировать; скажу только, что это отчасти “Ars poetica” Булатовского (только отчасти! — потому что никак не касается его “герметических” опытов): речь идет о традиции поэтического освоения русскими лириками двух территорий, Финляндии и Италии, о воспевших эти края Батюшкове, Баратынском, Комаровском, Мандельштаме и далее (все-таки приведу кусочек):
…Шервинский молодой, упорный однолюб,
Не в силах оторвать вечножаждущих губ
От средиземных волн, терпким александрином
Пел руку смуглую с золотым апельсином,
И тихие мосты, и гул морских широт…
(Мой неумелый стих ему вослед идет)…
Это могло бы показаться только стилизацией, старательным упражнением в классическом стихе, если бы не тонкая игра с силлабикой, русскому александрийскому стиху не свойственной, но экспериментально испробованной в 20-е годы Шервинским в его “Стихах об Италии”. И когда Булатовский говорит про свой “неумелый стих”, мы улыбаемся, потому что вполне можем оценить этот его шутливый tour de force.
Другая вещь, тоже выдержанная в александринах, но уже правильных и заключенных в восьмистишные строфы, книгу замыкает — поэма “Цветочница”, которую предваряет авторское пояснение: “Поэма Василия Комаровского (1881 — 1914) „Цветочница” не сохранилась. До нас дошло только ее название. Если можно считать название фрагментом, то по этому фрагменту я попытался „восстановить” первую главу поэмы”. И это, конечно, шутка, но лишь отчасти — за ней высокая мера сострадания к самому несчастливому из царскосельских поэтов, попытка вернуть ему частичку недожитой жизни: “Среди особняков, среди теней бульварных, / Среди застылых луж, по осени коварных, / Под небом, сгинувшим в пожаре ледяном, / Иду и мерзну я, вдруг свет большим пятном / Ложится под ноги: огромная витрина, / За ней — цветы, цветы, и в джунглях магазина / Мелькнула чья-то тень, склонилась, поднялась, / Поправила букет, с корзинкою прошлась…” Сквозь подражание пробивается и пушкинский свет, столь жадно когда-то Комаровским впитывавшийся, а где-то рядом угадывается веянье стиля еще одного русского европейца, реализовавшего свою судьбу вполне и с галлюцинаторной яркостью изобразившего ее истоки в “Других берегах”.
Эта классика — один из полюсов поэтики Булатовского, может быть, по-настоящему ему родной, но без противоположного не существующий. Подобное положение вещей описано в совместной статье Булатовского и Рогинского, посвященной Льву Васильеву:
“Подвижная субстанция времени (ветер, река, плывущий день) не умещается в рисунок „решеток на канале”, не высвечивается „лучиком сознания”, между творческим разумом и текучей стихией мира есть вечный зазор”. И дальше: “В этих стихах ничто сильно не задевает слух, все кажется понятным и как будто не требует расшифровки <…>. Но если мы попытаемся сформулировать, в чем же оно все-таки заключается, „о чем” стихотворение, сделать это будет нелегко. А при внимательном чтении с попытками понять смысл каждой фразы мы окажемся просто перед лицом хаоса”.