Спектакль Маттиаса Лангхоффа безжалостен и бесчеловечен — он легко рифмуется с идеями Всеволода Мейерхольда, чей «Ревизор» 1926 года, по режиссерскому замыслу, заколачивал в крепкий гроб толстозадую царскую Россию. Никого не жалко, ничто не вызывает сочувствия. Брутальный карнавал, где площадные паяцы сжигают чучело прошлого, изображая гиперболические пороки. Так, чтобы всем был виден широкий жест отказа от тяжелого наследия советизма. Сатира итальянского «Ревизора» — злая, ядовитая и душная, смех без улыбки, без тени сожаления. Присоединимся мы к нему или нет? Достаточно ли прошло времени для того, чтобы с легкостью необыкновенной отказаться от прошлого, выглядящего даже на сторонний взгляд так позорно?
Совершенно иначе дело обстоит в латышском спектакле Нового рижского театра. Хотя сатиры и злобы на советский строй здесь не меньше, а может, и побольше. Тридцативосьмилетний Алвис Херманис вспоминает свое детство в еще зависимой Латвии и считает ту, брежневскую, реальность (а именно она пародируется в его «Ревизоре») «археологическими раскопками», напоминающими о времени Великой Утопии.
Происшествие случается в заводской столовой с обшарпанными стенами, вонью пережаренного лука, грязными шатающимися столами, подносами, раздаточной стойкой. Чиновники — либо на ладан дышащие, опустившиеся ханурики с зализанными волосами, либо раздавшиеся вширь люди-буханки. Количество накладных ягодиц, грудей, животов приобретает здесь поистине раблезианские величины. Работницы столовой в немыслимых белых шапочках, бигудях и застиранных халатах — напоминающие, как и у Лангхоффа, скульптуры Ботеро, — похоже, ближайшие родственницы чиновников, их жены, дочери и любовницы. Вся жизнь персонажей проходит здесь — в обеденном зале и непосредственно за его стенами; получается, что и Городничий здесь — не градоначальник, а просто директор столовки или пищетреста. Здесь едят сами и прикармливают домашнюю живность — настоящих петухов и курочек, здесь проводят собрания, справляют праздники. Это всеобщая кормушка для усталых, потертых жизнью людей, верящих в одну аксиому: «Блажен муж, иже сидит к каше ближе». Потерять кормушку — значит стать аутсайдером.
Никого не смущает, что Добчинский и Бобчинский — сиамские близнецы, с этой мыслью уже как-то свыклись. Напротив, Хлестаков и Осип вызывают самое законное любопытство. Хлестаков — мелкая шпана, щуплый студентик, промышляющий, кажется, беспардонным воровством. Его коллега Осип — типаж более колоритный, выглядит как таксист-бомбила на южном взморье: верзила, заросший смоляным волосом с ног до головы, соблазняющий женщин одним взглядом из-под дымчатых очков, в лисьей шапке, которую никогда не снимает, и с гитарой, на которой никогда не играет.
Двое проходимцев овладевают толпой кормленых, бесполых и безвольных человекообразных существ — точно так же, как юркий, аморальный Панург ведет за собой на коротком поводке добряка Пантагрюэля. Хлестаков берет провинциалов тем, что готов быть заводилой в любой компании, особенно среди тех, кто испытывает потребность подчиняться. В этом смысле характерна «сцена взяток», которую Херманис переносит в туалет столовой со всеми приметами безобразной антисанитарии. Гоголевские чиновники с готовностью идут на унижение и преодоление собственной брезгливости, чтобы угодить столичному начальству.
В качестве музыки к сей «ревизии столовой» использована таривердиевская мелодия к «Семнадцати мгновениям весны», которую киноведы называют «темой родины»: «Боль моя, ты покинь меня…» И смешно, и грустно: вот культовое героическое кино для безгеройного времени, предел мечтаний о жизни-подвиге для людей, уже ни о чем не мечтающих. Вместе с музыкой Таривердиева в спектакль входит щемящая ностальгическая нота, поселяясь в зрителе вплоть до самого финала.
Все меняет третий акт — после отъезда Хлестакова мы видим советских пантагрюэлей на семейном празднике: наивные гирлянды, приятные подарки, замысловатая сервировка стола, трогательные ритуалы, исполненный на бутылках гимн в честь Городничего. Милые, забавные, слабые люди, которые умеют устраивать праздники и потчевать друг дружку в застолье. Но тут подваливает и настоящий ревизор — муляж колоссального петуха, увеличенная копия живых птиц, прикормленных при столовой. Пришел новый прихлебатель, новый тунеядец из столицы, готовый обирать наивных провинциалов, нетерпеливо стукающий клювом о дверное стекло, ища, чем бы поживиться. Пока цела столовая, где кормятся и звери, и люди, найдутся сотни ревизоров и лжеревизоров — на чужой каравай.