Филолог, критик, исследователь современной литературы Евгений Шкловский словно бы уловил, откуда дует ледяной ветер заброшенности, и бесстрашно направился именно туда — в открытое, невозделанное поле рассказа. “Фата-моргана” — это сборник рассказов. И это реабилитация жанра, пространное, в 500 с лишним страниц, доказательство того, насколько рассказ продуктивен. Напоминание очевидной, но, кажется, позабытой современным искусством истины: малая форма позволяет проникнуть в такие ущелья, пещерки и тайны человеческого бытия, в которые никак не протиснуться форме большой.
Это, впрочем, соображения общие, справедливые для рассказа вообще. Шкловский пишет вовсе не рассказы вообще, его голос узнается немедленно и безошибочно. Лишь на первый взгляд кажется, что писатель движется по руслу российской реалистической традиции. Конечно, герои Шкловского — это, что называется, наши соседи, и автор явно рассчитывает на эффект узнавания и описывает своих персонажей так, что кажется: где-то мы их несомненно встречали — в лифте, в очереди, в метро, на дорожке дачного поселка, в загородном пансионате.
Чем-то все эти люди заняты, каким-то своим копошением: гуляют по воскресеньям в Замоскворечье (“Прогулки”), часами рассматривают в зеркало свой неправильный прикус (“Гений красоты”), обожают известного певца и не пропускают ни одного его выступления по телевизору (“Вестник”), флиртуют на работе и встречаются после нее (“Омут”), отбивают девушек у лучших друзей (“Цепь”), страшатся, что близкие наведут порчу и сживут со света (“Порча”), ходят по вечерам в парк и танцуют, невзирая на преклонный возраст (“Музыка над городом”), стареют, страдают от собственной оставленности, умирают. На этом Шкловский покидает реалистическое русло и начинает двигаться совсем в ином направлении, в иные дали, блуждание по которым и придает его рассказам неповторимость.
У большей части героев Шкловского, вполне в постмодернистском духе, отсутствуют полноценные имена, представляя их, автор ограничивается безликими инициалами — Р. Ю., С. В., Т. Т., Б., П., Р., Н. или просто — брат, мать, отец, опять же сосед, писатель, полковник, приятель… Люди-функции, люди без лиц — как правило, нам ничего не сообщается о цвете их глаз, волос, покрое пальто, походке, жестах. Королева реалистического рассказа, внешняя деталь (тот же пресловутый осколок бутылочного стекла, отразивший луну), вдруг озаряющая и героя, и окружающее его пространство, в “Фата-моргане” повержена и тонет — в тягомотине повседневности, пустоте и стертости. Повседневность здесь лишена ярких примет времени — никаких тебе политических аллюзий, крикливых рекламных слоганов, ухмыляющихся в евроинтерьере братков — усредненные люди, живущие тихо-тихо, в усредненном мире и как будто вне времени.
Повествовать о них доверено рассказчику с такой же невыразительной, пережевывающей все одно и то же интонацией. И хотя рассказчики разных историй меняются, их речевая манера остается неизменной: мысль, словно заблудившись, кружится на одном месте, и без того неторопливая речь замедлена оговорками, словами-паразитами, дурной бесконечностью уточнений: “вот”, “собственно”, “надо сказать”, “в смысле”, “главное же”, “короче” — но о короче нечего и мечтать. Потоки отступлений, ряды риторических вопросов, плотный штакетник скобок: “А теперь у него еще больше этих самых возможностей, поскольку он в основном не дома, а где-то (на работе). Но бывает, что и зайдет к кому-нибудь (как без этого?) или с кем-то повстречается из старых приятелей (глоток вольного воздуха). Ему нужно. Чтобы без запаха лекарств. Без щемящей жалости. Без вины — что ты здоров (относительно), а кто-то (человек) болен” (“Втроем”).
Вы еще не уснули? Уже раздражены? Подождите, сейчас шарахнет. То есть не шарахнет, конечно, а слегка коснется плеча, слабо окликнет. Оглянетесь, а там никого.
Останется только удивляться точности названия книги, данного по заглавию одного из рассказов. Зыбкость, мираж, морок, переменчивая, мутная, седая фата-моргана клубится по всем углам и закоулкам этих историй.