Е. В. Белякова. Церковный суд и проблемы церковной жизни. [М.], Издание Круглого стола по религиозному образованию и диаконии ОВЦС МП, 2004, 664 стр. (“Церковные реформы. (Дискуссии в Православной Российской Церкви начала XX века)”).
Приговор без суда и следствия — фразеологизм русского XX столетия, примета его правового беспредела. Но закон ограждает человека от власти бесправия только тогда, когда суды не из числа Шемякиных. Стародавняя российская проблема: а судьи кто? — касается и внутрицерковного порядка. Отсутствие в отечественной Церкви канонического судебного устройства привело если не к параличу церковной жизни, то к ее умалению. Увесистый труд Елены Беляковой посвящен описанию попыток реформирования церковного права и аппарата церковного управления, предпринимавшихся на протяжении более полувека: 1865 — 1917 годы. Любопытно, что издан он “МИДом” Московского Патриархата и на средства известного католического фонда “Христианская Россия”. Что это: сигнал о необходимости перемен в российской церковно-общественной жизни или дипломатическая игра с “заграницей”?
Так или иначе, книга затрагивает важные стороны церковной практики, соотнося их с религиозным идеалом. Описания автора касаются прошлого, однако актуальность затронутых вопросов несомненна. Прежде всего возвращением внимания современников к болевым точкам церковно-общественных и внутрицерковных взаимоотношений. У исследования есть одна особенность, характерная для многих нынешних монографий на церковную тему: конспективность изложения, пересказ дореволюционных источников и отказ от собственного анализа проблем, особенно в их современном разрезе. Все же Белякова — серьезный автор, и там, где пробивается ее научная рефлексия, повествование становится остро злободневным. Впрочем, она обоснованно указывает и на другую сторону подобной, сугубо цитатной, методики подачи материала: “Предлагаемую… работу нужно считать не завершением, а началом исследования. Автор стремился не к тому, чтобы высказать свое суждение по сложным и противоречивым вопросам, а к тому, чтобы донести до читателя мнения и позицию людей, участвовавших в дискуссиях начала XX века… Их яркие выступления остались в архивных фондах и неизвестны читателям… Сделать эти документы доступными, ознакомить с их содержанием — задача данной книги”.
Белякова подчеркивает, что в советской действительности вокруг Церкви “слишком долго длился период молчания”, поэтому, чтобы “вернуться к обсуждению проблем церковной жизни, нужно заново учиться говорить”.
Попытки канонической реформации в русском православии берут свое начало с намерения переустроить церковный суд на началах “древнехристианской демократии” и лежат в русле общей судебной реформы, проводившейся правительством Александра II. Российская Церковь, будучи частью государственного механизма, руководствовалась в своей деятельности не внутренними законами, идущими от Вселенских Соборов, а ведомственным Уставом духовных консисторий. Консисторский суд стал для общества притчей во языцех: в ходу были анонимные доносы, клевета, соображения личной выгоды. Поэтому многочисленные “комитеты” и “совещания”, вплоть до Поместного Собора 1917 — 1918 годов, стремились привести церковное судопроизводство в соответствие “с принципами светского суда, то есть в проведении разделения административной и судебной власти, гласности и выборности судей”.
Обсуждение проблем церковного суда вызвало в широких общественных кругах пристальный интерес и к другим сторонам русского церковного устройства. Вслед за участниками дискуссий прошлого Белякова рассматривает многие болезненные “узлы” русской церковно-общественной жизни. Это брак и развод, второбрачие священников, монашество епископов, роль и место женщины в Церкви, дисциплина поста, возможность молитвы за инославных, оправданность существующей системы награждений духовенства и системы духовных наказаний (епитимий) и даже, казалось бы, второстепенный вопрос об одеяниях священнослужителей. Современному человеку трудно представить, что нерешенность любой из перечисленных проблем создавала определенное напряжение во всем российском обществе, а предельно жесткие нормы семейного права, основанные на его церковном понимании, явились, хотя и опосредованно, одной из причин революционного взрыва.
Церковь ведала в Империи регистрацией актов гражданского состояния и стояла на страже традиционной семьи с ее патриархальным бытом. “Русское законодательство о разводе было намного строже, чем в других европейских странах”, более того, “ни Византия, ни Древняя Русь не знали столь ограничительных законов о разводе, как Россия XIX в.”. Как ни странно, жертвой подобных законов становились не представители высшего света (история Анны Карениной здесь, пожалуй, исключение), а крестьяне. Когда многообразие житейских ситуаций, разнообразие индивидов и противоречий их характеров пытались в консисториях стричь под одну гребенку, крестьяне уходили в бега. “Безвестное отсутствие” — массовое явление российской действительности XIX века. Как иначе могла жена уберечься от мужа-сифилитика, принуждающего ее к брачным отношениям, или от мужа, ежедневным битьем превращающего ее в инвалида или пропивающего семью? Положение женщины было особенно тяжким: святость брака она должна была соблюдать в буквальном смысле до смерти.