Охлопков в нетерпении расхаживал по фойе, думая о девушке, посматривая на часы, — впрочем, и по звукам из-за перекошенной двери можно было определять время.
Из зала вырывались громовые резкие звуки: цокот Гигантских Лошадиных Копыт, Шаги, Стук Великанских Колес, Шлепанье Громадных Капель, Кашель — будто это кашляет Везувий, Плеск Воды, Колокольный Звон Ложечки в Стакане, Рев Парохода, Голоса Богов в масках, — но это была не древнегреческая трагедия.
Шелест Газеты.
— ...Мы договорились — вечером ни слова о политике.
— Молчу, молчу...
Шелест Газеты, Звяканье Кружки, Музыка.
— Прекрасный вечер, вальс.
— Прекрасное пиво.
— Прекрасное небо.
— Прекрасная погода.
— Прекрасные сосны.
— Прекрасные… Ха! Ха! Ха! Если бы эта приличная публика знала, что рядом с ними сидит знаменитая Роза Люксембург, только что вышедшая из тюрьмы!
— Владимир Ильич, вы неисправимы: опять?
— Молчу, молчу…
В двенадцать звонит Вик. Все в порядке?
Вскоре подпольная команда рок-н-ролла вваливается в “Партизанский”: долговязый худосочный Вик в короткой вельветовой курточке с меховым воротником, коренастый коротко стриженный Макс, — его отец, военный, не дозволял ему отпускать длинные волосы, парень бунтовал, пока не сообразил, что под прикрытием коротких волос неплохо жить, ему многое прощается и родители не лезут с допросами; зато у Алика Юденича шевелюра а-ля Анджела Дэвис, курчавая, пышная, будто пена черного мыла. Они уже бывали в “Партизанском”, Охлопков их знал, всех, кроме четвертого, аккуратного мальчика в костюмчике, Вик представил его как Туржика Юрика, клавишника, потом шепнул, что это сын высокопоставленной шишки, подробности позже, но, короче, это троянский конь. У Макса и Вика в руках были зачехленные гитары, Алик тащил на горбу рюкзак с барабанами.
Алик уже щелкал рубильниками, зажигая свет в зале.
— А где Вася?
Вик на мгновенье помрачнел и ответил, что Вася теперь инвалид: отшарахал на станке пальцы, четыре, на левой руке. И вместо соло-гитары у них будут клавиши, ничего не поделаешь.
Вася Медовщиков, приобретавший в училище специальность столяра, был самым непосредственным и музыкальным в этой подпольной группе. Он всегда что-то мурлыкал под нос, ходил в военном бушлате, часто надевая его прямо на голое тело (он приехал из Сибири и таким образом выражал полнейшее презрение к среднерусским зимам), в цигейковой солдатской шапке, в синих авиационных штанах с наколенниками и множеством карманов и в ботинках от коньков — без лезвий, разумеется, — ему нравилось, разогнавшись, скользить среди прохожих на плоских подошвах; ну и в драке крепкие ботинки были незаменимы. Он любил рассказывать о Сибири, Охлопков слушал, хотя младший брат предупреждал, что компаньон склонен к гиперболизации прошлого, настоящего и тем более будущего. Ну, в мечтах о будущем никто из группы не отличался трезвой скромностью. У Медовщикова был неплохой голос. И музыку к стихам — плодам общего творчества — подбирал он. Вообще явного лидера в команде не было, все проблемы решались ором и размахиваньем кулаков, — и когда уставали, все как-то само собою устраивалось.
Алик вынимал барабаны, один большой, клееный-переклееный, второй красный, украденный у пионерской дружины школы, бубен “шамана”, вывезенный Медовщиковым из Сибири; железную тарелку, вырезанную на уроке труда, раздвижную стойку для нее, палочки; Макс достал из сумки усилитель (колонки на сцене по углам всегда стояли, микрофон со стойкой из кинопроекторской принес Охлопков) и пластмассовую пятилитровую канистру с пивом. Это спрячь! — закричали на него. Он спрятал за штору.
— Так он что, в больнице? — спросил Охлопков.
Вик сначала не понял, о чем, о ком речь. Сообразил: а, ну да, пальцы загноились, может, придется еще немного... Раз! раз! — сказал он в микрофон.
— Господа! По местам. Юрик, ну как?
Новенький сидел за пианино, пробегая пальцами по клавишам. Он состроил кислую мину. Потом сказал, что вообще-то у него фортепиано идет вторым инструментом, основной — баян.
— Зачем козе баян! — гаркнул Макс.
Алик заржал. Вик показал Максу кулак. Это выглядело смешно: когда Макс охватывал гриф лапищей, то казалось, свернет гитаре шею, как утке.