— Возьми с собой, — посоветовала Ольга. — Дельный мужчина — не обуза.
Жена директора решила пресечь эти прогулки локоть к локтю с серой мышью. Оборванкой, завернутой в рыбачью сеть с дырами. С расстроенным и озабоченным выраженьем на лице собственного мужа.
— Позавчера ты говорил с ней час сорок минут. Вчера — два часа восемнадцать минут, сегодня — три с лишним. Ехать так далеко, чтобы прогуливаться с пожилым дядей? Что ей нужно?
— Она художница. Предложила что-нибудь подарить пансионату, если только…
— Только что? — Супруга директора подбоченилась.
— Если ей тут понравится. Пока все хорошо.
Женщина крутанулась крупным телом.
— Девочка, ты что, не видишь, куда идешь? Здесь цветы!
Девочка, испуганно дернувшись, пропала в кустах.
Оксана дошла до дома Рустама и открыла дверь. Он сидел за столом, подперев черную голову кулаками, и медленно перевел на нее замученный взгляд с арбуза, проткнутого ножом по вертикали. Оксана дернула за штору, чтобы полился свет, сняла синее платье, под которым ничего не было, и легла на кровать, раздвинув ноги: “Смотри!” Рустам окаменел. Он сидел минуту, потом поднялся, лег сверху и сделал все быстро-ожесточенно, точно мстя.
— Пойдем в сад! — позвала Оксана, завернувшись в покрывало.
— Не шути со мной, — сказал он.
— Я не шучу. Я здесь остаюсь.
— Тебе пора уходить. С кем твой сын?
— У него есть бабушка, у них даже родинки одинаковые. Но это ничего не значит, кроме общего химического состава, это не родство, а предрассудки стадной жизни. Родство — это когда мы с тобой глядим друг другу в глаза. Бессмысленно и по-настоящему, — ответила Оксана. Покрывало распахнулось, и они упали целоваться на землю.
— Тебе пора, — снова сказал он, надеясь, что она не послушается. Но она грустно послушалась и ушла в дом за платьем.
Там стоял стол, перерубленный по диагонали вечерним солнцем из незашторенного окна, и зудели налетевшие на арбуз осы. Все выглядело иначе, и Оксана торжествующе улыбнулась.
Когда стемнело, Рустам пошел к морю, хотя этого не любил. Он долго плыл по лунной дорожке то к луне, то назад, как челнок, которым водит чья-то рука, избавляясь от нежности, с которой чувствуешь себя ломким. Возвращаясь, он увидел в своих окнах свет и обрадовался, но напрасно. Это была не она, а доктор Гутман, которому Рустам, прикрывая, как от недоброй луны, новую радость прошлым несчастьем, с ходу рассказал, как лишился диплома. Это была ошибка, но человек умер. Главврач сказал: “Выбрось свой диплом и не прикасайся к людям”. Он пошел и сжег диплом, это оказалось трудно, тот скверно пах, но не загорался.
“Странно, — подумал Гутман, — весьма странная история. В таких случаях коллеги обычно утешают. От ошибок никто не застрахован”. Потом сердито повел волосатым носом:
— Она была здесь? Я слышу ее духи.
— Не понимаю твоего усердия. Чем ты пугаешь? Мне нечего терять.
— Голову. Она — самка, зверюшка, чертовски привлекательная сучка, не ведающая, что творит.
— Обыкновенная. Я проверял. Не хуже и не лучше.
— Проверял?!
— Ну да. Не хуже и не лучше. У меня давно не было женщины. Три месяца, с тех пор, как сбежала Люся.
Хромая на больную ногу под оглушительный оркестр цикад, доктор Гутман повторял: “Не хуже и не лучше. Не хуже и не лучше. Он мне соврал! Он зачем-то соврал мне”.
“Зачем я добиваюсь любви темного татарина? Что мне в нем? — размышляла Оксана. — Все дело в моей гордыне? Оттого что он гонит меня, а если берет, то грубо? Больше не пойду, пусть сам ищет, коли захочет. Сколько можно перед ним...”
— О, привет! — Она схватилась за руль проезжавшей велосипедистки, едва не опрокинув старушку. Та едва успела зацепиться тапком за землю и, застыв с наклоненным меж ног велосипедом, зашептала, озираясь, как шпион:
— Деушка, ты с им не шути. Он сперва на войне враждовал, а потом в больнице самолично парня прирезал. Они суперничали из-за внучки моей, Люси. У парня случись аппендицит — и попал он как кур в ощип. Тот воспользовался, Люся ему и досталась. — Старушка, бойко лягнув педаль, вделась в седло и покатила, а к морю лениво прошествовал Вадик с сетью на плече.
— Вадик, что это за бабуля? — окликнула Оксана.
— Опять вопросно-ответная форма. — Вадик, недовольно закуривая, остановился. — Бабуля — крыша едет, дом стоит. Попугивает население, по самой койка в дурке скучает, но она о том не ведает. И выговор у ней нездешний. А ты что, — Вадик подмигнул, — себя как в зеркале узнала?