Парадигма уже более предметна и наглядна, поскольку воплощена и актуализирована в виде, например, нормативных поэтик, грамматик или установленных образцов в иконописи. Отличие от канона тут принципиальное: “Если канон — это живая память, то парадигма скорее — напоминание, предъявление того, о чем следует помнить”. Далее выделяется уровень слова, которое в любую эпоху взаимодействует с другими уровнями, и уровень непосредственного бытия . Основываясь на этих четырех различиях, автор вычленяет соответственно четыре эпохи в русской истории и русской словесности. При этом, по мере смены эпох, совокупность уровней постоянно редуцировалась, оскудевала, так что историческое движение того самого космоса — это, как ни парадоксально, путь своего рода упрощения (формальная сложность здесь в расчет не берется). Начиналась русская словесность с четырех уровней, заканчивается — одноуровневой культурой, где три остальные уровня начинают “тяготеть к форме непосредственного бытия”
Живая российская история и история, запечатленная в слове, взаимодействуют, как показывает автор, очень тесно и весьма замысловато. В Киевской Руси, например, существовал “открытый” способ взаимоотношений с нерусской Ойкуменой, и в текстах обнаруживается соответствующая система аналогий, скрытых и явных отсылок к библейской и фольклорной традиции. В Московском царстве (“затворенном” от внешнего мира) тенденция такого взаимодействия уже иная, и соответственно “сам механизм создания главнейших исторических преданий меняется. Здесь наблюдается отход от принципов, восходящих к канону, отказ от канонического сюжетостроения”. Безболезненным ли был этот процесс? Отнюдь, что демонстрирует выявленная автором мотивация русского церковного раскола. Тут “происходит не изменение канона, а крушение канона как такового”, что для традиционного сознания аналогично Апокалипсису. Вот откуда неистовое напряжение Жития протопопа Аввакума, вот почему его слово “стремится вобрать в себя саму материю мира, его эмпирическое измерение, которому, ввиду стремительно приближающегося конца света, суждена гибель. <…> Это беспрецедентная нагрузка на слово: на него возлагаются функции, по сути дела, магические”.
Далее канон все более ослабляется, зато набирает силу парадигма, которая утверждается в Петровскую эпоху в виде исторических сюжетов, призванных обслуживать “самоосмысление государственности”. Парадигма будет царствовать долго, даже Золотой век русской поэзии отчасти захвачен ею, но чем дальше, тем больше на авансцену истории выдвигается частный человек, и наступает эпоха слова. В это время, как пишет автор, “слово и непосредственное бытие оказались как бы „визави” по отношению друг к другу, они стали двумя реальностями, составляющими и пару, и оппозицию”. Почти столетие русское слово боролось с русской реальностью, страстно желая ее преобразовать, но, увы, потерпело поражение. Преобразовали русскую действительность не писатели, а совсем другие исторические персонажи, после чего культура стала медленно, но верно скатываться к одному уровню — уровню непосредственного бытия. На этом пути были попытки возродить предыдущие стадии, в частности утвердить советский лжеканон, но это были всего лишь имитации.
Понятно, что вышеизложенное — в какой-то степени схема, простительная только в рамках рецензии. На самом деле картина выглядит сложнее, и эту сложность каждый вправе постичь самостоятельно, в процессе чтения книги. Мы же отметим, что одно из достоинств такого подхода заключается в том, что автор дает возможность взглянуть на знакомые, в принципе, факты российской истории и порожденные ими литературные тексты с иной, необычной стороны и структурировать все это в своем сознании. Вроде бы знаешь и это, и то, что-то читал, над чем-то размышлял, однако целостной картины не возникало, так, разрозненная мозаика. В лучшем случае ты довольствовался некими дежурными доктринами, которым доверял с оговорками. А тут вдруг все начинает складываться в единую картину: тексты, личности, события связываются между собой нитями смыслов, и перед глазами проявляется грандиозное полотно, на котором в единой композиции запечатлены и автор “Повести временных лет”, и Владимир Сорокин. Первое со вторым, казалось бы, не вяжется, но если взглянуть с предлагаемой стороны — разнесенные на тысячу лет тексты предстают звеньями одной цепи, и когда потянешь за первое звено, обязательно звякнет и последнее.