Петр. Что выпали все зубы и раз — выросли новые зубы!
Дама. Я же аниматор. То есть оживитель.
Петр. И ты меня в самом деле оживила. (В сторону.) Не знаю только, куда от этого бежать. А Лару никто не оживит.
Кабинет шефа. Отмечают получение премии за фильм “Вербный цвет” (о Ларисе и Петре).
Северин Петрович. Я вас, ребята, поздравляю! Это настоящий успех!
Ёжиков. Вы видели, как уже захорошевший коммерсант, вручая премию, не нам, а вторую, вдруг упал со сцены в барабаны, в оркестровую яму… Все от ужаса закричали, что в следующем году не будет премий.
Северин. И что, порвал барабан?
Ёжиков. Нет, барабан очень крепкий.
Северин. А шея коммерсанта еще крепче.
Горячкина (кричит). Зачем мы не спасли Ларису — не вызвали “скорую”!
Северин Петрович. Успокойся. (Дает ей коньяку.)
Горячкина. Не будет нам прощения!
Северин. Но миллионы людей посмотрят ваш фильм и не захотят стать бомжами.
Ёжиков. Все останутся людьми.
Северин. Престижную премию получили! И еще разных премий нахватаете! Сплошная польза!
Ёжиков. Говорите, говорите, Северин Петрович!
Горячкина. Надо было ее куда-то устроить, Ларису, хоть в самую плохую больницу…
Северин. Ну, она бы вышла через неделю и снова запила. И умерла бы все равно.
Горячкина. На неделю позже! Это целая неделя жизни, как много! Целых бы семь дней, а каждый день — это рассвет, небо, облака, деревья, разговоры, закат.
Северин. Ну, допустим, закат они уже не видели, потому что были в отключке.
Горячкина. И не обязательно каждый день к вечеру в отключке!
Северин. Почти каждый вечер.
Горячкина. А где милосердие? Милосердие — это что, отстой по-вашему?
Северин. Я не говорил этого.
Горячкина. Пушкин призывал милость к падшим!
Северин. А можно спросить? Пушкин кто был?
Горячкина. Не чета нам!
Северин. Да он помещик, брал оброк с крестьян. А как они жили, его крестьяне? Может, немного получше, чем эти бомжи.
Ёжиков. Да, сначала Александр Сергеич оброк дерет, а потом кричит: милость, милость!
Северин. Все, хватит печалиться!
Ёжиков (Горячкиной). Светленькому купим компьютер развивающий! А то у всех вокруг есть уже такие компьютеры!
Северин. Еще раз за премию вашу! Надо просачиваться во все поры!
Горячкина. Что?
Ёжиков. В этот мир мы уже просочились…
Северин. Хотя нас никто не ждал.
Ёжиков (Горячкиной). И ты просочилась? Очень приятно.
Северин. А мне-то как приятно! (Пауза.) Ну, хорошо повеселились.
Горячкина. Это не для эпитафии? Представляю! На могилке надпись: “Хорошо повеселились”.
Северин. Вот что я хочу тебе сказать, Горячкина! Ты чудовищно неблагодарна к жизни.
Ёжиков. Какой роскошный коньяк! Как будто бы находишься внутри него, как будто бы ходишь по нему, как по музею драгоценностей…
Занавес.
По авансцене идут подвыпившие Горячкина и Ёжиков. Они видят Петра на косты-
лях. Он падает. Горячкина и Ёжиков с трудом его подняли, но он снова падает.
Ёжиков. Петр, а мы премию получили за фильм о Ларисе.
Петр. Я иду к ней. Лара! Лара!
Горячкина. Минус десять!
Петр. Я второй день добираюсь до вокзала.
Горячкина. Мы не можем — я просто не могу — оставить его умирать!
Ёжиков. А ты думаешь: так просто и легко вызвать к Петру кого-нибудь?
Горячкина. Хватит! Мы ведь тележурналисты. Чего-то добиться сумеем.
Расходятся в разные стороны и звонят.
Ёжиков. Вот едут уже.
Горячкина. Петр, слышите: едет машина!
Слышен звук “скорой” (сирена). Выходит Медсестра (бывшая Кикиморой). Петр сначала
ползет. А после встал, пошел, вдруг замахал костылями, словно учится летать.
Медсестра. Если бы я не была тогда в костюме Кикиморы. Эти тряпки, уродующие мою фигуру, — их же тетка на меня напялила. А впрочем, настоящий мужчина — он всегда разглядит все, что ему нужно. (Разглядывает Петра.) Впрочем, и настоящая женщина может разглядеть… или домыслить.