Что-то есть в этих рассказах от Зощенко, когда он не хотел смешить. Хотел быть серьезным, но никто его не слушал. “Перед восходом солнца” в одном из рассказов Карасёва упоминается.
Вот как раз эти “невоенные” (очень условно) вещи, закрывающие книгу, показывают, что у Александра Карасёва богатое, многогранное писательское будущее.
Название этой статьи — строчка из попсовой песенки. Шел по улице, услышал давнюю и пошловатую песню: “младший лейтенант, мальчик молодой”. Радуясь, что “мальчик” не генерал, песенка многозначительно поведала, что “молодость важней погон”. А мне подумалось, что необычность видения мира Александра Карасёва, его открытость к поискам нового в литературе тоже “важней погон”. Есть немало крепких мастеров, прошедших войны и закореневших в бытописательстве увиденных ими войн. Мне представляется, что Александр Карасёв не замкнется на одной теме. Очевидная отсылка к “Севастопольским рассказам” — многообещающий шаг.
Уфа Игорь САВЕЛЬЕВ
Под крылом Серафима
Александр Тимофеевский. Размышления на берегу моря. М., “Воймега”, 2008, 160 стр. Александр Тимофеевский. Пусть бегут неуклюжи. М., “Самокат”, 2008, 80 стр. Александр Тимофеевский. Краш-тест. Книга поэм. М., “Время”, 2009, 96 стр.
Однажды в середине 1980-х мне довелось побывать на творческом вечере Анатолия Кузнецова — знаменитого Сухова из “Белого солнца пустыни”. Актер, на тот момент снявшийся в нескольких десятках фильмов, сетовал на то, что зритель признает в нем исключительно героя незабвенного советского истерна, игнорируя другие заслуги.
Нечто подобное происходит на каждом вечере с участием поэта Александра Тимофеевского. Ведущие с завидным постоянством представляют его как автора бессмертной песенки из мультфильма про крокодила Гену (“Пусть бегут неуклюже…”) — Александр Павлович укоризненно опровергает неприемлемый статус.
На его месте я бы не делал этого.
Прежде всего потому, что войти, пусть даже одним текстом, в кровь нескольких поколений огромной страны — не просто заслуга, но и великая удача. Впитанный подкоркой в дочитабельном возрасте, волшебник в голубом вертолете прилетает к каждому из нас, чтобы остаться на всю жизнь. Роль Шаинского в этом успехе переоценивать не стоит: простота, вещная прозрачность текста поразительны. “Кино” и “эскимо” рифмуются в нем так же естественно, как рифмуются эти понятия в расширяющейся со скоростью взрыва детской вселенной с ее иллюзией неподвижности времени. Кроме того, мультяшный персонаж с гармошкой располагал куда большим сроком для завоевания публики, чем поэт: первый сборник Тимофеевского, “Зимующим птицам”, увидел свет в позднеперестроечном 92-м.
К почти пожизненному непечатанию приговорил автора страшный суд советской системы за участие в самиздатовском альманахе Александра Гинзбурга “Синтаксис”, одними из немногих читателей которого стали сотрудники госбезопасности.
Знакомый поэт однажды поделился со мной мечтой: дожить до восьмидесяти и на закате дней, трезво оценив сделанное, выпустить первую и единственную тоненькую книгу избранных стихов. Знакомый поэт до книги не дожил. Тимофеевскому эту завидную возможность судьба предоставила. Причем после одной тонкой последовало сразу несколько вполне приличных по объему. Отбор текстов высвечивает долю лукавства в декларируемых поэтом отношениях с “нежеланной” визитной карточкой: не только в предназначенной для семейного чтения “Пусть бегут неуклюжи”, но и в вышедшем пять лет назад “Опоздавшем стрелке”, адресованном взрослой аудитории, присутствует “Песенка крокодила Гены”.
Возможно, самые точные слова о Тимофеевском принадлежат Александру Кабакову: “интереснейший молодой поэт”. При чтении книг Тимофеевского нет ощущения, что читаешь мэтра. Стихи на случай, самоирония, непосредственные, не вполне отрефлексированные раздражение ко времени и жалость к себе, ёрничанье и озорство, травестийность:
Да, писал я красиво,
А теперь завяжу.
Выпью кружечку пива,
И конец кутежу.
И заеду к Алехе
По пути из пивной,
Равнодушно к эпохе
Повернувшись спиной.
(“Как судьба ни корила…”)
Если автор прибегает к скрытой цитате, то звучит она нередко с почти “галантерейной” откровенностью по отношению к первоисточнику и очень мало напоминает постмодернистскую игру — как, например, в первой части стихотворения “Склероз + реинкарнация”, даже по размеру совпадающей с “Автомобилем” Ходасевича: