Тыловой город с его нищетой, карточками, голодом, расцветом черного рынка, «тыловыми крысами» (кладовщиками, интендантами, завбазами), сменяется фронтом. Пафоса нет вовсе. Даже День Победы героиня — медсестра, которой Никонов дал свое любимое имя Лида, встречает в госпитале, тяжелораненая и обойденная наградами.
Никонов с гордостью рассказывал, что в его романе нет выдуманных подробностей. Жизнь тылового Свердловска он хорошо помнил, а для военных эпизодов использовал воспоминания медсестер-фронтовичек.
Из многочисленных женских военных профессий Никонов не случайно выбрал эту. Медсестра — из любимейших женских образов Никонова (от ранней повести «В больнице» до «Стальных солдат»).
Я не считаю «Весталку» творческой удачей Никонова. Роман неровный. Небольшой по объему пролог написан рукой мастера. Начало восьмидесятых. Новый микрорайон большого города. Осень. «Цвенькали, перелетали синицы-новоселки <…> шатун-ветер бродил вдоль бетонных стен, путался в балконах и лоджиях <…> блажило чье-то радио — назойливое зло коллективного бытия». Точно, зримо, выразительно, вплоть до бездомного кота на автобусной остановке: кот был стар, бит, дран, несчастен, если бы не его взгляд «по-котовому дерзкий, выдающий решительную, опасливую и непреклонную натуру». Здесь же, в прологе, появляются три персонажа. Три психологических портрета, в которых угадываются характеры и судьбы героев. Мучается от боли в своей однокомнатной квартире пенсионер: «Морщины и немощи съели прошлое, сделали человека мирным, как его шляпа», но «от неизбывной военной выправки что-то осталось, проглядывало». Из черной «Волги» выходит генеральша, «в прошлом брюнетка, из разряда вызывающе красивых плотской бесовской красотой, увялой теперь до <…> благопристойности». А по крутой лестнице многоэтажки «с терпением <…> медицинской сестры» поднимается женщина, красивая, «пусть уже осенней красотой».
Сразу наметилась интрига: что-то связывало этих людей в давнем уже военном прошлом. А далее — назад, в прошлое, в 1941 год. С этого момента и до конца романа — исповедь героини, Лидии Одинцовой. Никонов любил повествование от первого лица. Оно почти всегда приносило успех. На этот же раз вступило в конфликт с масштабом темы (женщина и война). Писатель задумал вплести судьбу частного человека в исторический контекст, в поток времени. Появление в таком романе исторических и даже мифологических персонажей естественно, но как его совместить с кругозором медсестры? И Никонов начинает переделывать изначально задуманный образ простой женщины. С первых глав он передает героине свой личный опыт: поселил Лиду в тот же район города, где жил сам, передал свою любовь к чтению, свои воспоминания о первых месяцах войны. И поначалу все это выглядело вполне органично. Но когда он попытался передать медсестре свой интеллектуальный опыт, придуманная конструкция начала рушиться. Это заметно уже во фронтовых главах. Танки — «дети войны», «уродливые чудища» — напоминают медсестре картины Пабло Пикассо и Сальвадора Дали. Она рассуждает о природе войны, припоминает имена Цезаря, Помпея, Александра и даже Ксеркса, Митридата и Дария. Всякий раз Никонов пытается придумать для такого эпизода какое-нибудь оправдание: репродукции картин Дали она видела у соседа-художника, о Цезаре и Помпее рассказывал учитель истории… Но со временем все-таки набирается «критическая масса», после очередного «интеллектуального прорыва» хочется воскликнуть: «Ну все! Хватит, Лида! Признайся, что ты училась в институте».
Вскоре после войны в руки Лидии Одинцовой попадает небольшая библиотека редких книг (художественная литература, сочинения известных философов, словари). Разумеется, медсестра может интересоваться философской литературой, но при условии, что она еще раньше, в школьные годы, привыкла читать умные книжки. Просто так, с ходу, простой женщине взяться за Платона, Спинозу, Фихте, Монтеня, Шопенгауэра, Ницше, Фрейда, Кьеркегора? А ведь Лида всех этих мудрецов еще и конспектирует!
Писатель сочинил для Лиды сложную духовную жизнь, трудно совместимую с тяжким физическим трудом медсестры и уборщицы. В послевоенных главах характер героини не развивается, а искусственность, психологическая недостоверность образа становятся все более очевидны.
Том 8. «Чаша Афродиты». Реалистический роман