Известно, что над дураками смеяться грех, потому что врожденную глупость трудно отличить от благоприобретенной. По большей части дураки не виноваты в собственной дурости. Бывают среди них несчастные страдальцы, у которых хватает ума осознать свою глупость, но не хватает душевных сил с ней примириться. Таких вообще очень жалко. В отличие от невежд. Но и их иногда бывает жалко. Я терпеть не могу ставить плохие оценки за письменные работы: во-первых, так и вижу вытянувшееся грустное лицо студента, во-вторых, живо представляю, как он преисполняется гнева и идет подавать апелляцию и биться за нее до последней криво нарисованной буковки. А в-третьих, все время спрашиваю себя: неужели это я им говорила такие глупости? Ой, как стыдно! Нет, не может быть, это они меня неправильно поняли! Или все-таки я недоглядела? А в-четвертых, — он же все равно будет эту работу переписывать, и придется мне эту ахинею еще раз читать.
Но, кроме того, в невежестве мне иногда чудится что-то очень глубокое. Какое-то пророчество, что ли… Козлиная песнь, как писал Вагинов. Известно, что на закате больших цивилизаций культура распространяется вширь и при этом мелеет. Например, в эпоху упадка греко-римской цивилизации уже не появлялись всеобъемлющие гении типа Аристотеля, зато широко распространилась грамотность, в том числе среди средних и даже низших слоев общества. Платон в свое время с подозрением относился к письменному слову, потому что записанная мудрость становится доступной всем, кто способен разбирать буквы. Такие же сомнения возникали у наших мудрецов в ту эпоху, когда начинали записывать Устную Тору. При устной передаче знания наставник может проконтролировать, не искажается ли истина в восприятии ученика. А когда знание попадает в книгу, все пущено на самотек.
Интернет — это грандиозная культурная революция, сопоставимая даже не с книгопечатанием, а с распространением письменности. В Сети знание становится легкодоступным и совершенно обесценивается. Все доступно, и никто ничего не знает.
Между незнанием и непониманием есть разница, но она не всегда уловима. Годы преподавания натаскали меня на практическую герменевтику, и я думаю, что иногда (может быть, даже часто) непонимание — это одна из начальных стадий нового понимания и творчества. Хэролд Блум, один из столпов постмодернистской критики, писал, что всякое содержательное, творческое чтение — это misreading (на русский язык это переводится как-то вроде “кривочтения”). Он это формулировал очень категорично: “Всякое письмо — кривочтение, и всякое кривочтение — письмо”. Некоторых раздражает это снобистское профессорское краснобайство, но ведь Блум прав. Приходится, ох приходится иметь дело если не с писателями, то с читателями, которые… м-м-м… ну вот как-то очень своеобразно понимают тексты. Включая учебники. И даже новости по радио.
А чего же это ты мычишь, Елена? Скажи уж прямо: с полными дураками, которые чуть ли не ложку в ухо несут! С людьми, находящимися на грани умственной отсталости, и давно перешедшими эту грань! Потому что кто в наше время пойдет в израильский университет учить литературу, кроме безответственных и ни на что не способных болванов?
А вот не скажу! Я имею в виду вот что: бывает, что люди настолько криво, настолько своеобразно и необыкновенно понимают текст, что кажется, будто мне выпала невероятная возможность присутствовать при рождении чего-то совершенно нового. Какая-то новая парадигма выстраивается на моих глазах. Новый культурный канон, что ли… Ну да, крушение Рима… города пустеют, дороги зарастают травой, начало нового Средневековья… но мы ведь культурные люди и не считаем Средневековье “темными веками”. Просто это другая эпоха… Не зря на ее исходе один умнейший человек, Эразм Роттердамский, написал книгу под названием “Похвала глупости”.
Сапепа
Ивритское письмо, как известно, устроено так, что в нем нет гласных. Записываются только согласные, а гласные читатель сам мысленно подставляет — исходя из контекста, из позиции слова в предложении и так далее. Можно сказать, что согласные — это костяк постоянного значения корня, а гласные — переменное значение (в том числе грамматическое). Эта древняя и мудрая система прекрасно работает, когда все слова в тексте — еврейские и на слуху. А вот с иностранными бывают проблемы.
Когда моя подруга, античница К., начала преподавать древнегреческую литературу в одном израильском университете, к ней после экзамена подошли две студентки и стали что-то спрашивать, но что — она никак не могла понять. “Они мне все толкуют про какую-то сапепу. Я им честно говорю: я не знаю, что это такое. А они смотрят на меня с презрением — надо же, не знает материала своего собственного курса! Наконец до меня дошло — это они про Сафо! На лекции они не ходили, почитали чьи-то конспекты… но на иврите же нет гласных, вот они и прочитали „самех-алеф-пей-пей-вав” как сапепа! Но поскольку экзамены у нас анонимные, эти две дурехи получили вполне приличные оценки. Раньше я либерально относилась к пропускам, но после этого случая стала очень тщательно проверять посещаемость”.