Конечно, не всякий текст выдержит такой перевод, а только великий. “Онегин” — величайший роман всех времен и народов. Но все-таки — зачем израильской писательнице понадобилось его перелицовывать? Майя Арад, кстати сказать, коренная израильтянка, выросла в кибуце, ее родной язык — иврит, русский язык она выучила в Гарварде. Почему ей нужно было писать роман из израильского быта онегинской строфой?
Мне кажется, виртуозные стилизации Арад — одно из проявлений глубинного процесса, происходящего в израильской культуре, нарастающего разочарования в модернизме и поиски альтернативных постмодернистских возможностей. Не знаю, как у кого, а у меня уже нет моральных и физических сил дочитывать до конца многословные, невнятные и невыносимо претенциозные романы живых израильских классиков (имена которых, как говорится, хранятся в редакции). Романы с расползающимся сюжетом и патетически поданной свеженькой идеей типа “Ребята! Давайте жить дружно!”. Почему эти авторы думают, что намеки на инцест или подробное описание какого-нибудь очень уж необычного способа соития (рядовая супружеская измена интересной уже не считается) сделают их тексты менее скучными и банальными?
На этом унылом фоне перелицовки Майи Арад кажутся необычайно свежими и оригинальными. Повседневные израильские реалии на русской классической подкладке оказываются интересными, яркими, стереоскопичными. Так и хочется сказать: “А-а, вот что это такое! Теперь я вижу!” Русские формалисты называли такой прием “остраннение”.
Не случайно ведь героиня романа “Другое место, чуждый город” занимается проблемой израильской идентичности, то есть тем, что нас, израильтян, отличает от всех других людей. Оказывается, израильская идентичность открывается русским ключом.
Поиски жанра
Иногда я думаю, что идейный и культурный кризис, посетивший нашу страну, может все-таки разрешиться в хорошую сторону. Я думаю это, глядя на студенток Иерусалимского религиозного женского колледжа, в котором я преподаю литературу раз в неделю. В последние годы в каждом наборе есть очень способные и самостоятельно мыслящие девочки и молодые женщины. Многие пишут, некоторые публикуются в довольно престижных журналах.
У одной на третьем курсе вышла книга. Но все пишут стихи. Только стихи.
Самая талантливая, красивая и остроумная из моих учениц, восходящая звезда молодежной религиозной поэзии, носительница чрезвычайно редкого и поэтичного имени Ба-Коль… Да, это особое имя, оно взято из мидраша о не упомянутой в Писании дочке Авраама. В Писании только сказано, что Всевышний благословил Авраама “ба-коль” — “всем”. А что такое благословение, говорит мидраш — это дети. Значит, у Авраама, кроме сыновей, была еще дочь, и ее звали Ба-Коль. “Сразу видно, — сказала наша завкафедрой, взглянув на список абитуриенток, — что отец этой девочки — человек чрезвычайно ученый, и я уверена, что его зовут Авраам”. Так вот, эта самая Ба-Коль, перепробовав все жанры, о которых узнала из моего курса “Введение в поэтику”, включая сонеты, касыды, газели и пиюты с алфавитным акростихом и анаграммами, среди которых было ее собственное зашифрованное имя, сказала:
— Мне очень хочется писать прозу, вообще что-то сюжетное, но у меня ничего не получается. Я никак не могу выстроить сюжет, выходит или занудно, или фальшиво. Может быть, в двадцать лет вообще еще рано писать рассказы? Но мне кажется, дело не в этом.
— А в чем?
— В конфликте. Вот ты нам объясняла, что пружина, которая запускает сюжет, — это конфликт. Но в религиозной среде гораздо меньше конфликтов, чем в светской, и они по большей части не принципиальные. Не стану же я строить сюжет на конфликте отцов и детей или там религиозных норм и живой жизни. Во-первых, это пошло и избито, а во-вторых, ничему не соответствует. Мы стараемся так продумывать и строить свою жизнь, чтобы с самого начала не было места для конфликтов. Ведь говорит же Платон, что плохие люди на сцене выглядят гораздо интереснее и убедительнее, чем хорошие, и сюжет с ними движется гораздо живее. Но я живу в хорошем мире и не готова его портить, чтобы употребить для литературного сюжета. Все, что у нас нехорошо, связано с политикой, но мне еще рано писать эпопею, а публицистика — это слишком легко, и этим есть кому заняться, кроме меня. Мне кажется, что у меня очень интересный жизненный опыт, я его уважаю и дорожу им, но он совершенно не такой, как у моих светских сверстниц. Может быть, наш религиозный быт и мой собственный опыт вообще невозможно выразить и описать в европейских жанрах? Ведь они все-таки были разработаны в совсем другой культуре, в другом мире. Как ты думаешь, может, попробовать изобрести какой-то новый жанр?