— Не советую. Конечно, очень может быть, что мы находимся накануне какого-то культурного взрыва или прорыва… уж не знаю, как это назвать и что это такое будет… И конечно, традиционные романы и рассказы со всеми своими традиционными примочками сейчас выглядят серо и нудно. Особенно на иврите.
А уж что касается модернистских экспериментов с потоком сознания и разваливающимся сюжетом, то это, по-моему, жутко скучно и невозможно читать. Кто знает, не исключено, что ты и есть тот самый гений, который выведет европейскую культуру из того застоя, в котором она пребывает. Но с другой стороны, честно тебе скажу, в данный момент и старые-то жанры девать некуда, а изобрести новый экспериментальный жанр — шансов очень мало. Тебя просто не поймут.
— А что же делать? — спросила Ба-Коль. — Может, поискать среди совсем старых жанров?
— Вот это идея! Почему бы и нет? Попробуй!
Ба-Коль некоторое время размышляла, потом ее осенило: идиллия! Вот европейский жанр, старинный, почтенный, незаезженный, и с конфликтом там все в порядке! Для ивритской литературы он не такой уж редкий и вовсе не старый — в первой половине двадцатого века идиллии писали Шауль Черниховский и Давид Шимони… Ба-Коль очень увлеклась этим проектом, но тут уже последний курс, практика в школе, она там всем очень понравилась, и ей предложили остаться преподавать (повезло чьим-то деткам), потом она к тому же стала помощником редактора в замечательном журнале “Мешив га-Руах” (“Насылающий ветер”), вышла замуж, уехала с мужем в поселение, родила дочку…
Но, может, когда у нее наконец все устаканится, она еще напишет свою идиллию?
Ничей современник
Сурат Ирина Захаровна — исследователь русской поэзии, доктор филологических наук. Автор книг о творчестве Осипа Мандельштама: «Опыты о Мандельштаме» (2005) и «Мандельштам и Пушкин» (2009). Постоянный автор «Нового мира».
Речь пойдет о смысле одного из стихотворений Осипа Мандельштама, дошедших до нас не только в печатном виде, но и в виде «звукового автографа» [1] — в драгоценном авторском чтении. Мандельштамовское чтение сверхсодержательно, голосом поэт передает нечто большее, чем можно увидеть в тексте, и, прослушав трек, задаешь себе вопрос общетеоретический, приобретающий в отношении Мандельштама особую остроту: нужен ли читателю — не историку литературы, а читателю — профессиональный комментарий? Вопрос не такой простой, как на первый взгляд кажется. Ведь стихотворение «Нет, никогда, ничей я не был современник…» воспринимается в каком-то общем плане как необычайно сильное и выразительное независимо от того, может ли читатель расшифровать отдельные его мотивы или нет. И отчасти такое восприятие как раз и обусловлено вот этой самой вневременной туманностью его образов и решительной их непереводимостью на внятный аналитический язык. Как меняется восприятие стихов, не утрачиваются ли их сила и магия, когда мы даем объяснение тому или иному мотиву? К этому вопросу имеет смысл вернуться, прочитав стихотворение в том конкретном историческом, литературном и биографическом контексте, в котором оно зародилось.
Нет, никогда, ничей я не был современник:
Мне не с руки почет такой.