— Администрация, доброе! — зачастил женский голос. — Завтракать будете?
Я молчал.
— Что значит “не знаю”? — возмутилась. — Ваш завтрак оплачен, спускайтесь немедленно.
Пауза, треск. Грохот входной двери, голоса.
— Девятьсот пятый, вы что, оглохли?.. Да, и мне займи тоже! Вы слушаете? Столовая работает…
Я положил трубку, изолента, перехватившая трещину, нехотя отклеилась от ладони.
Трубка была мокрой от пота.
Женщина за соседним столом обвела зал невидящим взглядом.
Снова уткнулась в серый разворот утренней газеты.
Теперь над бумагой торчал только пучок волос.
Подошла официантка, положила на стол конверт. Не сказав ни слова, ушла. Бумага хрустнула, разошлась. Я достал тетрадный лист, исписанный девичьим почерком. Обычный городской адрес — какой-то проезд, дом и корпус. Где, в какой части Москвы?
Надо смотреть на карте.
— Посуду Пушкин убирать будет?
Из амбразуры высунулось густо накрашенное лицо в белом колпаке.
Когда посудомойка говорила, кончик колпака подрагивал.
Я кивнул, вернулся.
Поднос торжественно поплыл по транспортеру в мойку.
Автобуса не было, от нетерпения люди переминались, чиркали спичками. Поднимали глаза на расписание. Вскидывали запястье, снова смотрели на картонку.
— Как хотят, так и работают. — Усатая тетка катала туда-сюда сумку.
Два-три человека равнодушно подняли на нее глаза и тут же опустили.
Девушка в дутой куртке перевернула страницу. Ее губы шевелились, она считала буквы кроссворда.
— Ца’ёв! — громко прокартавила. — Угадала!
Мужик в шапке-петушке отнял от уха транзистор, удивленно окинул взглядом остановку и приложил снова. На светофоре показался автобус.
— Только закуришь — сразу приехал. — С досадой выдохнул дым.
Сигарета упала, закатилась под лавку.
Машина прошла поворот, осела на бок и остановилась. Двери лязгнули. Расталкивая остальных, вперед ринулась тетка с тележкой. Чтобы не испачкаться, люди расступились.
Девушка с кроссвордом залезла последней.
Мотор натужно загудел, фасады за окном стали набирать скорость. Газетный киоск, урны. Выбитые стекла телефонной будки. Трубка висит на проводе и качается (или это автобус качается?). Следом в окно вкатилась квасная бочка. Ее покрышки были давно спущены, а на пупырчатых крыльях лежали листья.
Несколько секунд вровень с автобусом бежала школьница. Банты и ранец смешно подпрыгивали в такт. Сначала ранец, потом банты. Ранец — банты. Ранец — банты.
Народ теснился, пропуская кондуктора. Баба с шалью на пояснице, позвякивая мелочью, отматывала билеты. Люди равнодушно считали цифры и прятали билеты.
“Счастливый!” — долетал детский голос.
“Папа, счастливый!”
Машина вышла на круг, снова осела на правый бок.
Пассажиры послушно, как карандаши в стакане, наклонились.
— Метро, вы спрашивали, — буркнул кто-то.
“Ты можешь убежать, исчезнуть. Не нужно подходить к постовому. Кричать, звать на помощь. Просто скинь лямки, выброси рюкзак в урну. Все, ты свободен. Не будь наивным, ты прекрасно понимаешь, что внутри. Какое задание тебе предстоит выполнить. Не-е-ет, только бежать. Бежать! Пока никто не следит — спрятаться в родном городе. Уйти к своим, залечь на дно. Вспомни, как ты мечтал, что бросишься, схватишь их в охапку. Обнимешь. Неужели ты боишься, что они забыли тебя? Неужели ты настолько не доверяешь им? Думаешь, что можно взять и похоронить человека? А если амнезия, потеря ориентации в пространстве? Да мало ли что могло произойти — ведь мы ничего не знаем о человеке, кроме того, как работает его оболочка. Как соединяются молекулы, сокращая мышечные ткани. Например, где сейчас этот парень — на светофоре с папкой? В кафе? В собственном детстве у ограды детского сада? В постели с любовницей? Там ли человек, где его тело? Вот ты — все время думаешь о женщине, которая осталась там. Из-за нее ты не можешь бросить рюкзак. Если не выполнить задание, с ней произойдет что-то плохое — так ты думаешь. Так говорит твоя совесть. А теперь спроси ее, что она говорит по другому поводу. Почему, например, ты не думаешь о своих? Забыл о них — ради той, которую, возможно, никогда не увидишь? Или: почему ты не вспоминаешь ту, что приходила к тебе — там, в доме с раздвоенным кипарисом? Может быть, все твои мучения — от того, что совесть просто молчит? Тебя одолевает чувство гигантской утраты — и там и тут. Но одновременно ты ощущаешь прилив жизни. Испытываешь полноту сил, чувство обретения. Хотя о каком обретении речь? Ведь у тебя ничего нет. Нигде нет. Ничего — кроме рюкзака вот этого проклятого и улицы, где ты его тащишь. Помнишь, ты все жаловался на внутренний голос? Что он говорил: это в тебе что-то изменилось, дало трещину. Что не в дурацкой осечке причина — а в тебе . Помнишь?