Как-то дополнить скудость предисловия призваны различные материалы, помещенные в конец тома и занимающие больше половины его объема. Материалы эти достаточно разнородны и среди прочего демонстрируют различные варианты более или менее научного обэриутоведения. Так, здесь нашлось место работе А. Л. Дмитриенко «Некоторое количество документов к ранней биографии А. И. Введенского», дополняющей в некоторых аспектах ардисовское предисловие Мейлаха. Но в то же время перепечатаны классические тексты Якова Друскина «Чинари» и «Коммуникативность в стихах и прозе Александра Введенского», а также непременные отрывки из «Разговоров» Липавского, которые, конечно, не теряют актуальности, но все же давно широко доступны. Присутствуют выписки из записных книжек Хармса, касающиеся Введенского, небольшое, но идеологически важное письмо Заболоцкого 1926 года, в котором в свернутом виде содержится критика творческого метода Введенского, — все это в известной степени представляет интерес. Но следом идут причудливые мемуары двух любовниц поэта, подготовленные Анной Герасимовой в самом конце восьмидесятых и претендующие скорее на характеристику нравов эпохи вообще, чем на отражение личности Введенского, который в этих заметках обрисован весьма своеобразно: «Нельзя сказать, чтобы он был мрачен, но был как-то трусоват. Все время ему было страшно чего-то. Он боялся даже зубного врача, поэтому и за зубами не ухаживал». Птицу, что называется, видно по полету.
Кроме того, в том же блоке мы встречаем перепечатку переписки Введенского и Хармса, подготовленную В. Н. Сажиным, — материал, может быть, имеющий больше всего прав (наравне с «Разговорами» Липавского) присутствовать в собрании сочинений собственно Введенского, а не в сборнике материалов, ему посвященном. Далее идут обширные воспоминания пасынка Введенского Бориса Викторова (того самого, что поддался обаянию Глоцера) о последних годах жизни поэта. Эти воспоминания включают также и копию уголовного дела поэта с протоколами допросов и некоторое количество писем и телеграмм как самого поэта, так и его родственников и знакомых с 1937 по 1982 год, когда начали выходить из печати тома ардисовского издания.
Далее помещены пространная статья Герасимовой, посвященная доказательству высокого тезиса, что «собственно бессмыслицы в его (Введенского. — К. К. ) стихах нет», и приподнятое эссе Сергея Бирюкова, написанное, кажется, не в последнюю очередь ради презентации бирюковского же стихотворения, Введенскому посвященного. Впрочем, закрывается этот разнородный блок весьма удачной «Хроникой жизни и творчества Александра Введенского», подготовленной одним из крупнейших исследователей русского авангарда А. В. Крусановым, и публикацией десятого стихотворения цикла «В Ленинградское отделение Всероссийского Союза поэтов», считавшегося ранее утерянным, и обнаруженного Т. А. Кукушкиной. Решение поместить этот текст в самый конец тома несколько странно с точки зрения общей архитектуры, но в принципе приемлемо. В то же время в записках Викторова внимательный читатель может обнаружить два пропагандистских стихотворения Введенского (кстати говоря, опубликованных!) — «Слово вождя» (естественно, о Сталине) и «Что Гитлеру снится…», о художественной ценности которых говорить не приходится, но историческая ценность которых несомненна.
Теперь обратимся к основной части книги, то есть непосредственно к стихотворениям поэта и сопровождающим их комментариям. Я ни в коей мере не специалист по текстологии Введенского, поэтому данный аспект издания оставлю в стороне, хотя и предполагаю, что более сведущим коллегам будет что сказать по этому поводу. Однако к способу воспроизведения текстов поэта у меня вопросы все-таки есть. Так, публикатор декларирует следующее: «Поскольку архивные тексты, как правило, для печати не предназначались, как бы то ни было, редактура, в том числе унификация в оформлении (например, драматических произведений: заглавные буквы, курсив, подчеркивание), представляется излишней». То, что благодаря такой политике основная часть собрания набрана шрифтом, схожим с машинописью, — странно, но не более того, а вот то, что тексты некоторых драматических произведений (например, «Минина и Пожарского») стали почти нечитабельны, — более тревожный симптом. Честно говоря, трудно усмотреть связь между тем, что «тексты <…> для печати не предназначались», и тем, что по этой причине им не нужна редактура. Казалось бы, должно быть ровно наоборот — едва ли обозначение реплик действующих персонажей то строчными буквами, то подчеркиванием в разных драматических текстах Введенского регулировалось авторским замыслом (да даже если это так, подобные малозначимые особенности оригинала можно было бы вынести в примечания, сделав текст более удобочитаемым).