контур черных глауком
где пальпация слепая
лепит сахарны уста
валидольная кривая
огибает паруса
тряский сор рябит в глазницах
неразборчивым тряпьем
долго будет виться биться
под огнем и под ружьем
долго птица невелица
не синица литься не
позволяй душе лениться
верить веритас не мне
Синтаксис как будто разломан и снова собран, но наспех и с закрытыми глазами. Возникает ощущение непрерывности и прерывистости одновременно: электричка из синтаксических единиц проносится, четко выбивая пульс. Динамика превращает тесноту в частоту монтажных склеек. С одной стороны — мчится состав: аллитерация за цитатой, цитата за каламбуром; с другой — стилистические регистры постоянно переключаются: с «высокой» лексики — на просторечие, с библейского эпитета — на название бренда. Переключение это напоминает пробег по волнам радио. «Гляди, монтируем»… Нет повествования, развернутого во времени, но нет и картины, развернутой в пространстве.
с утра подморозило так написать
в двухтысячный раз ничего неизвестно
кто мчится кто скачет мука или тесто
погибели поздней и постной под стать
однажды в студеную родина-мать
немало я хаживал долго до бреста
и вплоть от москвы нету мокрого места
я больше не в силах умом не понять
глаза-земляника в сметане-пыли
завесою слезной снега занесли
воскресных секретов последний подарок
досказанность слова достаточна и
так необходима что вечер неярок
а там не тревожьте сон дат соловьи
Ритм и размер могут задать большую или меньшую скорость, но дело не столько в скорости, не столько в частоте пульса, сколько в самом возникающем эффекте вереницы, ни одно звено которой не отмечено смысловым ударением.
Чтобы рассмотреть что-либо движущееся, придется его остановить или хотя бы замедлить. Но и торможение не идет впрок. Сколько ни перечитывай последнюю строку, отношения внутри треугольника «сон дат соловьи», которым обернулось «соловьи, не тревожьте солдат», не распределятся окончательно: то ли все-таки «сон дат», то ли «дат соловьи». Впечатление, что в ткани текста нет просветов, что это сплошной поток, внутри себя тревожно-хаотичный, достигается зачастую через отмену пунктуации, хотя это не решающий фактор. В стихотворении могут использоваться знаки препинания, а накал прерывности/непрерывности будет чрезвычайно высок. Поэтому многие стихотворения Бака хочется привести целиком.
дурнота в подвздошье клонит
долу голову ко дну,
грех бессвязный вавилонит —
четверть силы на кону;
бледный конь при всем народе
хочет по небу взлететь:
во аду ли в огороде,
вполовину ли, на треть —
не унять вины ванильной,
переспелой в аккурат
к распродаже половинной;
колет, рубит всех подряд
клон румяный, бес опасный —
легионом золотым
искривляет взор атласный:
где ни тына, там алтын;
…погляди: из грешной глины
взрос бааловой главой
хьюго босс неумолимый,
хьюлетт-паккард вековой
(«Sin. Clearance»)
«Sin. Clearance», пожалуй, один из самых напряженно «закрученных» текстовв книге. Здесь хаос оправдан темой. Грех как личный апокалипсис и всеобщий Апокалипсис как распродажа греха, переходящая в очищение (clearance — и распродажа и очищение). «Статья» греха не важна; здесь грех как таковой, с его бредом безвыходности, лихорадкой вины, вавилонским пленом — и вавилонским же смешением языков внутри самого себя. Но осознание своей греховности очищает зрение, помогает рассеять примелькавшуюся пеструю, ярмарочную муть, так что и символы благополучия, престижа и надежной почвы под ногами глядятся уже языческими идолами, требующими кровавых жертв.
В контексте важной для Бака темы греха, вины может быть понято и название книги — «Улики». От этой темы тянется нить к теме отказа быть поэтом как уклонения от некой миссии.