— И сильно он изменился?.. Вы когда в последний раз виделись вообще?
Олег уязвлено повел плечами. На допросе это должно было означать нечто среднее между “Не помню” и “Какое имеет значение”.
— ...Потому что я его видела только на свадьбе, в последний раз, — совсем жестоко добавила мать, ударяя на “я”, сощурившись.
Олег смутился:
— Нет, ну он к нам с Таней заходил...
Продолжать этот разговор не стоило, потому что ступили на скользкую почву при ребенке, — свадьба, та квартира, та жизнь; продолжать не стоило, потому что нечего было — продолжать.
Допивая компот, Олег глянул на ручные часы, кося глазом, как олень, мыкнул в чашку: опаздывал. Предстояло везти накладные далеко за город, в схваченный раз и навсегда какими-то белесыми цементами поселок, и мама напутствовала: береги себя. Славик, конечно, повис на ноге, просился тоже. Бабушка увещевала, что утром, когда была хорошая погода, уже долго гуляли. И конечно, вспомнили вчерашнюю историю, как он увидел на улице колли и пронзительно закричал: “Ой! Енот!” Спасибо кубикам с картинкой на букву “Е”...
Дождь, когда закончился город, полил сплошной уже стеной, и левый бок “восьмерки” каждый раз так сыпуче-громко обдавало от особо крупных представителей встречного потока, что казалось, будто машину берут на абордаж. Олег прибавил громкость приемника и каким-то невообразимым образом попал на Эдит Пиаф, сложно даже предположить — на какой волне она парила, на какой станции из тех, что предпочитают “тыц-тыц-тыц”... Блаженно откинулся на подголовник, чуть расслабился — насколько позволяла трудная дорога. И даже разрегулированный вконец двигатель, кажется, рычал-ревел не просто, а rrregrrrette rrrien.
Сегодня Олега больше всего порадовало, что Михаил действительно рад его видеть. Их студенческая дружба, да почти братство, оборвалась несколько лет назад внезапно и на какой-то невнятной ноте (сам Олег не разобрался, что именно произошло) — и теперь, встретившись в лифтовом холле, полном космической стали с чеканкой, с первых же удивленных возгласов, рукопожатия и фраз Олег почти с испугом пытался прочитать, есть ли у Мишки какая-то обида или нет. Кажется — нет. Во всяком случае, в те полчаса, которые нашлись у обоих на скудный местный буфет, они болтали беззаботно и не могли наболтаться и взахлеб рассказывали о своей жизни (в основном Михаил — о своей), и даже было почти так же беззаботно и запросто, как в те годы. Господи, ужаснулся Олег, играя в пятнашки с тряскими шкафами — безостановочно перестраиваясь в колонне дальнобойщиков. Он же только что поменял права. Сколько проторчал в коридорах ГИБДД. Это значит, прошло десять лет. Да, получается, десять лет назад они дурачились компанией в сыром зеленом парке, попивая в честь успешно сданной им практики вождения — второго этапа, и оттуда он пошел, как на фронт, нет, на Парад Победы после фронта, фотографироваться на права — с нагло-пьяной рожей. А горизонт все дрожал слезными фарами. Олег сбавил скорость.
Единственный случай, когда, на его памяти, он неявно обидел Мишку или даже немного предал, произошел тоже в самом начале осени, в это время контрастов, странных, словно пребывание в толщах морской воды. Во вполне себе летние, расстегнуто-рубашечные и пивные дни под палящим солнцем наталкиваешься на степенно-осенние парки, где уже сброшены листья и дворник метлой моет золото в лужах. Или так: начались занятия, профессура стращает, на дверях деканата уже вешают расстрельные списки, а кто-нибудь из друзей бах — и свалил на сплав по горным речкам, по второму кругу, на оглушительные две недели: не вынесла душа поэта. И лето возвращено.
То был, действительно, редкостно солнечный день, первый — в каких-то длинных выходных, сейчас уже и не вспомнить, в честь какого праздника. С утра Олега будоражили запах оладьев и сладкое чувство большой работы. Он наметил на эти дни, кажется, доклад, поставил будильник на десять, но без зазрений совести нежился и тянулся в постели до полудня, после каждой новой порции дремы спокойно вспоминая, какая прорва ясных часов есть у него в запасе. После обеда, кажется, он достал книги и даже на “Теоретическую физику” И. В. Савельева готовился уже взглянуть с любовью, как вдруг — звонок, и мама прокричала “К тебе Миша! Мишенька, проходи!” Это было не то чтобы совсем неожиданно, но вроде не договаривались.
Мишка какой-то всклокоченный. С порога:
— От тебя позвонить можно?
Чтобы не мешать, Олег вернулся в комнату и сквозь формулы слышал, как друг сначала спрашивает Анжелу, потом — снова стучит кнопками — надиктовывает сообщение на пейджер... На смену пронзительно ясному, как небо за окном, рабочему настрою поднималась нервозность. Сказать или не сказать?