— Славка еще не выступал?
Мать отрицательно покачала головой. Сын сидел на стульчике в сторонке, в белых заячьих ушах, крепко о чем-то задумавшись.
— А ты что это, курил? — прошептала мать. Обоняние...
— Ну что ты, ты же знаешь, я бросил. — Он выворачивался, как школьник. — Да я просто встретил Мишку... опять... Да, он опять к нам в офис приезжал. Я его подвез, а он курил в машине. Собака.
Насочинял — черт-те что.
Девочки на сцене прыгали в костюмах пузатых тыкв и злаков, вероятно изображали какой-то урожай.
С Мишкой он и правда разговаривал сегодня. В прошлый раз они обменялись номерами, и теперь Олег даже как-то собирался с силами, сжимая и разжимая мобильник.
— Привет! Как жизнь? Слушай, давай... Это Олег, Олег. Давай в выходные сходим куда-нибудь! Ну или поедем... Да не знаю куда. Просто надо что-нибудь замутить. Ну, как раньше...
Боже, как унизительно и как тяжело проговаривать эту почти просьбу, теряя интонацию, завязая в удивлении абонента... Ну как ему объяснить? Что после тяжеленного развода, после всех этих четырех почти лет он пришел в мир голым, как при рождении, и надо заново учиться ходить, дышать, разговаривать. Олег и сам не понимал теперь, зачем тогда, женившись на беременной Таньке, он порвал со всеми и ушел на глубину. И почему-то думал, что после развода все тут же вернется на круги своя. Но возвращение из сна затянулось, хорошо, если не навсегда. Как, наверное, глупо выглядят со стороны его судорожные попытки вернуть дружбу, какое-то общение, стать нормальным — стать как все. Такое впечатление, что все вокруг “росли” и “развивались” нормально, а он выпал из времени и теперь каждый раз нащупывает нужные интонации, слова... — и все не в масть.
Однажды позвонил Анжеле. Наудачу набрал ее номер, и оказалось — работает, телефон она не поменяла... На удивление, обрадовалась. Много и торопливо рассказывала о себе: живет с парнем (она называла его советским штампом “гражданский муж”, и, кажется, это без иронии). Снимают квартиру на проспекте. Работает в НИИ, практически — если не вдаваться в детали — по специальности, что Олега искренне поразило: в университете она отнюдь не блистала и всегда одинаково шутила, закуривая, что физика — это для мужчин. И эти мужчины, верные пажи — как Анжела, тоже однообразно, шутила про них — делали за нее контрольные... Теперь — спокойна и счастлива. Она так это рассказывала, что можно было заподозрить ее в суетливом желании убедить его в чем-то. Расспрашивала о Славике. Думают о ребенке.
— Может, встретимся? — спросил Олег.
Анжела загорелась. Предложила театр: “Сто лет не была”, скоро кончится сезон, и есть такой интересный спектакль, который ей так советовали... И было произнесено: “Вчетвером, ты со своим самоваром, я со своим”.
— А я без самовара, — весело, слишком весело произнес Олег. — Мы же с Танькой развелись.
На другом конце провода повисло долгое недоуменное молчание. Потом Анжела бросила трубку. А Олег остался на линии, как дурак; он все сжимал мобильник и не мог понять: что случилось? Что она подумала? Она решила, что он к ней “яйца подкатывает”? — так говорили в их развеселой компании, жившей под кодовым названием “Юнги Северного флота”.
Была такая улица в их городе — Юнг Северного флота. Колоритное местечко, хотя Миша никогда не радовался этому колориту, — а он поселился там в комнате родственницы, пустующей, в полубараке, которыми застроена вся улица. Когда-то тут было печное отопление, от него давно отказались, а дверца печки осталась, и, раскрывая ее, обнаруживали полуистлевший от времени мусор, обрывки газет, на одном из которых опознали даже кусок отретушированного Горбачева, яичную скорлупу... Весь барак забил ненужную печь хламом, почитая ее этаким одноразовым мусоропроводом, и страшно подумать, что теперь представляла собой эта двухэтажная конструкция в целом. А их шайку и это веселило. Они заваливались сюда ночевать, закидывались алкоголем, философствовали, слушали музыку, живо скандалили с соседями...
Опять метель. В жуткую вьюгу они тащились впятером или вшестером после занятий на улицу Юнг Северного флота, тащились, потому что трамвай встал из-за заносов, тащились к полубараку с полувыпитым пивом, потому что бросить жалко, а глотать эту ледяную тяжесть уже невозможно. Олег страдал. Он оказался виноват.