От сияющего куба,
от бревенчатого сруба
если, ежели и кабы
не сильны, но и не слабы.
И не немощны, не мощны,
от мошны живеют мощи,
всё, что можно, невозможно
от Пшедмужа до Пшедможа [1] .
метафизика-4
Эти поиски, розыски, иски,
этот узкий, неглинный, несклизкий
язычок уходящей земли
с маячком, что мигает вдали.
Раз-и-два, подвигайся, иди же,
перемиг то повыше, поближе,
то опять далеко-далеко,
и достигнуть его нелегко.
Нелегко... Нелегка твоя доля
быть травинкой с подводного поля,
дужкой между очком и очком,
перемигнутым светлячком.
Светлячок, маячок, огуречик,
ручеек при впадении речек
в непроглядно-зеленую тьму,
но — да станет постижна уму.
[1] Przedmurze (пол.) — бастион, дословно предстенье (например, Польша всегда почитала себя «пшедмужем» христианства, нас, соответственно, считая теми, кто «за стеной»). Przedmorze (пол.) — предморье. Отмечу, что по-русски есть имя собственное Предморье (которого нет по-польски).
Скандал
Шаргунов Сергей Александрович родился в 1980 году. Выпускник МГУ. Автор нескольких книг прозы. В “Новом мире” печатается с 2000 года. Живет в Москве.
Василий Рычков давно мечтал побывать на родине предков, в деревне Малые Колдуны, хотя мать, происходившую отсюда, он не помнил — погибла в аварии, когда ему было два года. Но все же тут, в Малых Колдунах, жили когда-то и дед, и бабушка, и их родители, и так далее, отсюда, глубокая и заманчивая, теряясь во времени и в лесах, шла его родословная.
Вася, человек спокойный, мягкий и рассудительный (каштановые крупные кудри, бледное длинное лицо), был архитектором. Однажды в октябре (ему недавно исполнилось тридцать три) случилась командировка в те края. В первый день он ездил по главному городу. В полное распоряжение выдали немолодую черную бэху. Шофер, седой и жилистый, все время молчал. Без конца моросило, было много деревянных зданий, темных, кривых, стремных, похожих на грибы, и Вася, вглядываясь, пытался отделить благородный гриб от поганки, памятник старины — от косого сарая. Он пообедал с местными “деловыми”, их было двое — бритый, заказавший себе водки триста грамм и под рыжики в сметане материвший курение, и чубатый юнец, который, наоборот, непрерывно курил, пил зеленый чай и болтал заливисто. Потом вышли под дождь смотреть объект — влажно мерцавший стеклянный куб банка.
Спутники хвалили, цокали языками, довольно хихикали. Вася поднял голову, выцеливая небо сквозь здание, сделанное по его чертежу. Он не чувствовал ничего, кроме холодной неприязни. Эта стекляшка вдруг показалась ему чем-то гнусным, вроде большого и острого осколка на сером песке у реки. Вошли внутрь (там еще длилась стройка) и, побродив по деревянным переходам, спустились и вышли обратно. Дождь поиссяк, но дул ветер, а небо оставалось мрачным.
— Ладно, у меня еще дела, родня здесь. — Рычков махнул им прощально, пускай родни и не было. — Какой у вас храм главный? — спросил он шофера.
— Храм нужен? Щас будет. — Мотор завелся, и машина поехала.
Остановились возле кирпичных розоватых стен монастыря.
Перед встречей с землей предков Васе хотелось помолиться за их упокой. Он вошел через открытые ворота.
— Бога нет, Бога нет, Бога нет, — сказал скороговоркой круглый ухмылистый мужичок, перекатываясь мимо.
Судя по физиономии, хула на Бога заменяла ему радость солнечного света. Он остановился и все так же лукаво и счастливо выкрикнул:
— У них картоха в храме хранится! Прям в храме попы картоху держат! — и покатился дальше.
Рычков зашел в церковь, неумело перекрестился, купил свечи, расставил. Он покинул храм, обошел кругом и обнаружил деревянную часовенку.
— Это сауна ихняя, иди сюда! — позвал из глубины знакомый голос.
Было светло от запотевшего плафона. Тот же мужичок, нагнувшись над кафельной купелью, поливал лицо водой и тер руками. Он шумно полоскал рот, отфыркивался, охал, снова нес к лицу пригоршни воды. На стене над плафоном висела бумажная икона, покрытая целлофановой пленкой.