И в массиве прозы я всегда сразу ощущаю куски… сверхпрозы , т. е. написанной по, в сущности, поэтическому вдохновению, а не в результате просто добросовестного ремесленного усилия по выполнению самозадания.
Поэзия — что же это? Вот стихотворение Рубцова “Ветер всхлипывал, словно дитя…” (видимо, конец 60-х гг.). Четыре строфы, банальные рифмы, словарь, “ничего особенного”. А ведь гениально.
6 декабря .
Вчера. Добрый хороший вечер в музее Пушкина (читал “Перекличку”). Подтянулись “последние могикане” культуры; как говорят на флоте, “нас мало, но мы в тельняшках”.
Собственно, прежнее положение инакомыслящего самиздатчика. Только тогда со своею бледной машинописью противостояли агитпропу совковому, а сегодня — со своими мизерными тиражами — агитпропу гламурному.
Да, прежняя образованщина — ныне представляется достойным культурным слоем, уникальным социальным образованием (простите за тавтологию) с приличным и даже хорошим культурным аппетитом и, главное, вполне бескорыстным отношением как к своей профессии, так и к миру.
7 декабря, понедельник.
Сидел в знакомом шалмане на переделкинском рынке. За окнами наконец-то шел крупными хлопьями долгожданный снег. И из угла вместо дежурной попсы мило блеял Окуджава про то, как “самая главная песенка шевельнулась в груди” и проч. Горячая куриная лапша (лапша ручной выделки) хорошо сочеталась с первым зимним деньком.
Комичный мой облик: на старости лет стал похож одновременно и на раввина, и на Ивана Тургенева.
9 декабря , среда.
Затемно, снежным утром прийти в храм — ничего не бывает лучше. Сегодня так (в 8 утра) в церкви Иоанна Предтечи на Пресне. Несколько фигур в полутьме, не мощный, но в меру хор. Как раз — к Символу Веры. Здесь служил отец Борис (Михайлов), здесь отпевали Диму Борисова, Валю Ашкенази (“твой окаменевший холодный лоб”).
10 декабря , Знамение Божьей Матери, 615 утра.
Смотрю на снежную с фонарной подсветкой тьму за окном, и растет тревога — тревога за близких, за завтрашний день, не за себя, нет. Уходит книжная культура, целый исторический период, освященный христианскими смыслами. И что же ему на смену?
У С. М. есть приятель Г. — холеное животное, от которого ждать человечеству совершенно нечего. Всегда покрыт ровным оливковым загаром. Бережет здоровье настолько, что ежегодно ходит добровольно к дорогому проктологу проверяться.
Неизвестный мне прежде актер Владимир Капустин — в роли Шаламова (“Завещание Ленина”, РТР, сценарий Ю. Арабова, режиссер Николай Досталь — вот кому надо б дать Солж. премию!). Сильный фильм, сильный актер. Сильнее, чем “В круге первом”. Даже как-то невероятно видеть это на грязном “голубом экране” совр. общества. Настоящее — во враждебной среде.
Актриса Клавдия Пугачева (1906 — 1996), ее любил Хармс…
“После войны мы встречались с Анной Андреевной то в Москве, то в Ленинграде. <…> Однажды в эту пору мы стояли с ней на мосту через один из каналов в Ленинграде, и вдруг показалась лодка. На веслах сидела молодая женщина, а на корме с гитарой полулежал наш общий знакомый, поэт Володя Лифшиц. Я хотела их окликнуть, но Анна Андреевна сделала жест — „не надо”. Они медленно прошли под нами как виденье безмятежного счастья. Ахматова проводила их взглядом и сказала: „Не забывайте, мы тени из другого мира””. (А. А. имела в виду, конечно, не возраст, но изгойство — следствие сидящих в лагерях их близких.) Володя Лифшиц — отец Леши Лосева (ныне покойного), питерский поэт, похороненный на переделкинском кладбище. И похоже, один Паша Крючков знает, где тут его могила.
Все, все ушли… (Клавдия Пугачева. “Прекрасные черты”, М., 2009).
12 декабря, суббота, 3 часа ночи. Переделкино.
Человек изнашивается, как механизм от долгой или неправильной эксплуатации (чаще всего само эксплуатации). Только вот свидетельствует ли это о его тварности — не могу понять. Самовоспроизводящийся механизм — искушение и нехороший соблазн (думать так). Но катастрофы, случайности, “несчастные случаи” и т. п. склоняют к таким невеселым подозрениям.