Степнова — умелый собиратель деталей: ученый у нее выглядит весьма аутентично, а вселенная пленников Терпсихоры — от профессионального сленга до психологических зарисовок и специфической картины мира — изображена столь фактурно, что кажется, автор лично зналась с классическим танцем. Даже прототип училища узнается — Пермское хореографическое. А вот рисунок судьбы героини не слишком убедителен: в балете до роли примы добираются только личности с сильным характером, а Лидочка, во-первых, своих интересов отстоять не может, во-вторых, согласна пустить под откос годы работы, и даже нигде не ёкает, ни доли сомнения. Это не сила, это — слабость.
Роман, однако, на то и роман, чтобы допускать самые разные, в том числе и символические толкования… Можно, конечно, Линдта сопоставить с Советским Союзом, погибшим из-за того, что слишком много внимания уделял вещам военным и был слеп и неумел, когда дело касалось семейного, частного. Маруся — дореволюционная Россия — оказалась недостижимым идеалом. Жизнь вместе с Галиной, пусть и с натяжкой, можно совместить с холодным расчетом брежневских времен. И как тогда быть с Лидой, которая к началу двухтысячных презрела все, кроме своего угла?
А в целом «Женщины Лазаря» намного оптимистичнее и мягче предыдущего романа. В «Хирурге» страданий и жестокости было с избытком, нынешнее произведение светлее и сдержаннее. Но скрепы творчества Степновой, сквозные темы — уже очевидны. В обоих романах (как и в нескольких рассказах) есть несчастные дети, обделенные родительской любовью, заброшенные, без поддержки справляющиеся со своими страхами. Степнова вообще остро сочувствует маленьким и беззащитным. Очень много — о «нелюбви», всеобщей, трагической: человеческое неумение договариваться, нечуткость, каскады несовпадений… В обоих романах писательница размышляет о даре, о призвании, об ответственности, о тяжести таланта и бремени гениальности… Однако если в «Хирурге» гению все же давался шанс изменить мир (безуспешно), то в «Женщинах Лазаря» гениальность и вовсе не имеет никакого отношения ни к улучшению мира, ни к счастью. Именно тут очевидно, что роман написан не мужской рукой:
«В разложенной на большом столе выкройке нового платья, в устройстве личного счастья горничной (прислуга Чалдоновых была почему-то особенно подвержена романтическим страстям, и Маруся то и дело выдавала очередную зареванную девушку замуж), даже в том, как Маруся, почесывая карандашом нежную шею, продумывала завтрашний обед, выгадывая из одного куска говядины и жаркое, и щи, и начинку для слоеных пирожков, — во всем этом была какая-то удивительная, трогательная, сразу понятная логика маленьких событий, из которых только и может сложиться большое счастье».
В этом смысле успех романа очень показателен — явно прочитываемый мессидж о том, что частное выше общественного, а строительство собственного дома, собственной семьи важнее любого дара, любого «поручения свыше», видимо, оказался удивительно своевременным. И критикам еще предстоит задуматься, что лежит в основе этой востребованности — усталость общества, социальная «сдача позиций» (гори все огнем, лишь бы дома все было хорошо!) или, напротив, столь чаемое обращение к «человеческому».