Выбрать главу

До Крита, быть может, или приплывают в Афины.

— Вы правы, всё можно успеть, например, умереть

Иль обогатиться, в дворец перейти из подвала.

Но эту любовь, эту нежность нельзя разглядеть

Быстрее, — четырнадцать дней, а тринадцати мало!

*      *

    *

Смысл жизни надо с ложечки кормить

И баловать, и на руках носить,

Подмигивать ему и улыбаться.

Хорошим человеком надо быть.

Пять-шесть детей — и незачем терзаться.

Большая, многодетная семья

Нуждается ли в смысле бытия?

Фриц кашляет, Ганс плачет, Рут смеется.

И ясно, что Платон им не судья,

И Кант пройдет сквозь них — и обернется.

 

*      *

    *

Есть ли власть в Нидерландах? Страною правит

Кто-нибудь? Иль Вермеер свои предъявит

Нам права на Голландию и Рембрандт?

Есть ли в Австрии власть? Или в грош не ставит

Ее Моцарт — и правит страной талант?

Есть ли в Англии власть? Или у Шекспира

И без власти в венозных руках — полмира?

А в Италии памятников не счесть

Данте, лавр ему больше идет, чем лира.

А в России? В России была и есть!

 

*      *

    *

Тайны в Офелии нет никакой

И в Дездемоне, по-моему, тоже.

Только цветы, что всегда под рукой,

И рукоделье, и жемчуг, быть может.

Девичья прелесть и женская стать.

Утром так радужно в мире и сыро…

Тайна — зачем она, где ее взять?

Тайну придумали после Шекспира.

Песенка — да! Понимание — да!

Или упрямство и непониманье,

Только не тайна — мужская мечта,

Вымысел праздный, любви оправданье.

Чтоб на вопрос: почему полюбил

Эту Офелию, ту Дездемону,

Нужный ответ у мечтателя был,

Темный по смыслу, высокий по тону.

 

*      *

    *

Воробью, залетевшему в церковь, что надо в ней?

Может быть, он хотел в одиночестве помолиться

И не думал, что в церкви так много сейчас людей,

И тем более, что раздражает их в церкви птица.

Вот и кружится, мечется, — выхода не найти:

Где та дверь, то оконце, в которое залетая,

Он надеялся уединение обрести

И защиту, ведь жизнь и ему тяжела земная.

Слишком много людей, украшений, — зачем они?

И слепит его золото, и ужасают свечи.

А еще эти мрачные фрески в густой тени,

А еще этот дым, от него заслониться нечем.

Недоволен священник, с тяжелых подняв страниц

Взгляд на глупого гостя, круженье его, порханье,

А ведь гость-то, быть может, потомок тех чудных птиц —

И блаженный Франциск им Святое читал писанье.

 

*      *

    *

Разговор ни о чем в компании за столом

Утомляет, какие-то шутки да прибаутки:

Так в спортзале с ленцой перебрасываются мячом,

Так покрякивают, на пруду собираясь, утки.

Хоть бы кто-нибудь что-нибудь стоящее сказал,

Вразумительное, — возразить ему, согласиться!

Для того ли наполнен и выпит до дна бокал,

Чтобы вздор этот слушать весь вечер, — ведь я не птица.

Я хотел бы еще раз о жизни поговорить,

О любви или Шиллере — как обветшал он, пылкий,

Потому что два века не могут не охладить

Романтический пыл, — и к другой перейти бутылке.

 

*      *

    *

Влажных бабочек что-то ни разу

Я не видел и мокрых стрекоз,

А ведь ливень, бывает, по часу

Льет и дольше, сплошной и всерьез.

Где же прячутся милые твари?

Тварь — не лучшее слово для них.

Государыни и государи

В ярких тканях, снастях слюдяных.

Запах сырости сладкой и прели,

Вымок дрок и промок зверобой.

Ни одной нет не залитой щели,