Герой этих стихов словно не способен с ходу поверить в реальность окружающего его мира. Он подвержен какой-то редкой разновидности веры — этакому недоверию Фомы (не скажу — безверью), веры, не находящей себе подтверждения, омраченной сомнениями и подробным анализом1:
Меня томит желанье оглянуться —
“Похоже, что-то позабыл, не смог —
(Написано: на небо не возьмут за...)
Закончить...” Только это лишь предлог.
Уже привычно выхожу сначала
И возвращаюсь, проверяю свет.
Но хочется проверить, как там стало,
Где — только что, — исследовать свой след.
(Из книги “В поисках настоящего”)
Человек, лишенный твердой веры в собственное существование, приободряется лишь в те минуты, когда застает себя как бы уже существующим, то есть — действующим, говорящим, смеющимся — сотворенным. Сознание не содержит воспоминаний о том, когда ты впервые осознал себя, “создал” — поместив в ряд условий и обстоятельств. И человек может лишь догадываться о своей... соотнесенности с чем-то, неполной предоставленности самому себе. Вот и в стихотворении “Меня интересует, почему...”, наполненном изумлением перед непроясненностью смысла бытия каждой вещи, поэт неуверенно скажет: “А если есть, то, значит, что-то значит!”
Простейшая радость (от каждого элементарного жизненного акта, обнаруживающего твое здесь присутствие2), растворенная где-то на поверхности, быстро оседает, оставляя в чистом виде чувство твоего несоответствия . Тому, чему, по-видимому (именно — исходя из своего видения ), соответствовать необходимо. Оттого и радость саднит, очень напоминая страдание. Очень...
Думается, что переживание этой трагической нетождественности — не просто личная проблема поэта Дениса Датешидзе. Его стихи тем и актуальны, что выявляют некий комплекс сознания современного человека — сознания индивидуалистического, по природе своей не способного охватить жизнь в ее целостности, примириться с тайной смерти. Возникающая тут дилемма все время соблазняет и ставит в тупик: овладеть бытием в его полноте — значит слиться с миром, как бы раствориться в нем, но тогда потерять себя, утратить самое дорогое — самоидентификацию, личностное начало.
Итак, человек не тождествен тому, с чем он пытается себя соотнести. Он не выбирал ни себя, ни своей судьбы, разумеется, и поэтому — не виноват, но он же и виноват, поскольку не тождествен: “Силы не те? — То есть мы — не те? / „Просто не те мы!..”” (из “Мерцания”). А с другой стороны, сознание всегда ищет оправдания: “Если — как там? — „старался”, „творил”, / Значит, просто иначе не смог” (из “В поисках настоящего”).
Поразительно, что, переживая каждую жизненную ситуацию во всей ее яркости и полноте, поэт никак не может вывести из нее доказательств собственного существования. Впечатление такое, будто жизненная практика лирического героя не насыщает некоего духовного ожидания, не соответствует чему-то предугаданному. Вся энергетика поэзии Датешидзе возникает за счет этой “разности потенциалов”, очень напоминающей оппозицию чувство — долг в классицистической системе. С той, правда, разницей, что сейчас за словами чувство и долг (или за соответствующими им понятиями) нет заботливо вычерченных формул жизни, сколько-нибудь пригодных для повседневного применения. Оппозиция есть. Но между чем и чем — трудно выразить.
Мало того что ты не совпадаешь с самим собой. Куда как тягостно, оказывается, наблюдать открывшуюся взору повсеместную, тотальную “нетождественность”, в том числе — людей самых близких, замены которым нет и быть не может. Вот где разыгрываются бытовые ужасы в духе Некрасова:
— Вот так, представь себе, живу:
Внутри довольно много злого
Накоплено. — Вчера жену
(Не помню, за какое слово)
Ударил. — Пьяный. — Ну, она —
С очередным своим упреком...
И тут... — как будто било током.
Швырял посуду из окна...