Сразу отмечу, что русский перевод книги знаменитого футуролога Элвина Тоффлера (Alvin Toffler) вышел в издательстве, ориентированном на массовые продажи, тиражом три тысячи экземпляров, что по нынешним временам очень хорошо. Но... но... но... “Метаморфозы власти” (“Power Shift”), как и две предшествующие части трилогии про шок будущего и третью волну, книга прогностическая — о том, чего (на момент написания книги) еще нет или почти нет, но что может произойти, если правильно интерпретировать настоящее (опять-таки на момент написания книги). Но вышла-то она в оригинале в 1990 году! Соответственно писалась в конце 80-х! (Меня искренне тронуло упоминание жесткого диска компьютера с памятью в 20 мега байт). Это ж надо, не при советской власти, не при Главлите, а при свободе и демократии, в отсутствие Идеологического отдела ЦК КПСС десять лет ждать, чтобы перевели некогда актуальную книгу, которую надо было читать по крайней мере в середине 90-х. А теперь, в начале ХХI века, будущее уже наступило и мир изменился — изменился отчасти по Тоффлеру — и прогностика превратилась в констатацию очевидного, отчасти не по Тоффлеру... Короче, за что деньги уплочены?!1 Неужели за “поэзию”? Разворачивающаяся в книге картина меняющегося мира действительно впечатляет — при всех “но”. Автор предисловия, профессор Павел Гуревич, считает, что известной контроверзой Тоффлеру являются строки Юрия Кузнецова: “Зачем мы тащимся-бредем / В тысячелетие другое? / Мы там родного не найдем. / Там все не то, там все чужое”. А тут?
Сергей Кара-Мурза. Советская цивилизация. Книга первая. От начала до Великой Победы. М., “Алгоритм”, 2001, 528 стр. Серия “История России. Современный взгляд”.
“Книга эта — не научный труд, в ней много аргументов, не поддающихся критической проверке строгими методами”, — предупреждает автор2. О да! Цитирую: “Я почти уверен, что все сегодня в душе понимают, что в конце 20-х годов сталинизм, при всех его видимых уже тогда ужасах, оказался с точки зрения судьбы России (СССР) лучшим выбором — и потому подавляющая масса народа сделала именно этот выбор”. Цитирую: “Тридцать лет до Ленина в России гремели взрывы и выстрелы (по подсчетам некоторых историков, от рук террористов до 1917 г. погибло 17 тыс. человек). Короткий исторический период — когда воплотился „проект Ленина” — мы жили спокойно и безопасно. И не сознавали этого, думали, что это — естественное состояние. Сегодня, когда этот проект мы позволили пресечь, взрывы загремели снова”.
Это та степень оригинальности/ангажированности/простодушия/бесстыдства, которая лично у меня неизменно вызывает не протест, а неподдельный интерес. Конечно, С. Кара-Мурза не ученый, а публицист, человек, не ищущий, а “знающий” истину. От хладнокровных и циничных “манипуляторов сознанием” (против которых Кара-Мурза сочинил огромный том, переизданный недавно издательством “Алгоритм”) он отличается тем, что сам — верит. Вопреки его инвективам в адрес “советской мифологии”, он занимается не чем иным, как оживлением советского мифа, попыткой — надо думать, не последней — вдохнуть в него жизнь. Но сколько ни тверди, что Ленин — не палач, а спаситель, все равно чучело людоеда не шелохнется. Постоянные ссылки на Есенина3 способны вызвать улыбку (Есенин знал, что и когда надо писать в Советской России, а вопрос об искренности/неискренности поэтов — особенно советских — тема отдельная и увлекательная).
Профессиональный евразиец Александр Дугин заметил, что “коммунизм должен быть не отброшен, а осознан, причем осознан в некоммунистической системе координат” (“Литературная газета”, 2001, № 50-51, 12 — 18 декабря). Сергей Кара-Мурза пытается осознать русский коммунизм именно в коммунистической системе координат, поэтому его мысль зачастую тавтологична. Он описывает/оценивает советский проект посредством советского — местами невыносимого — языка (“еще более опасным было то, что отмена чрезвычайных мер и расширение демократических прав сразу были использованы буржуазными слоями, особенно кулаками на селе”) и через призму своих априорных представлений, которые как раз и рождены этим самым советским проектом. Естественно, всякая оппозиция — тогдашняя или нынешняя — советскому проекту оказывается в такой картине мира проявлением ущербности классовой или нравственной. (Впрочем, меня нисколько не покоробила неприличная по нынешним временам классовая или, скажем мягче, — социально-нравственная критика таких канонизированных произведений, как “Дни Турбиных”/“Белая гвардия” и “Окаянные дни”.)