“Стучкины дети” — статья яркая, емкая, блестящая, но в своей аналитической части вовсе не сенсационная. “Основой советского права было полное отрицание законности” — вот основной посыл Галковского, далеко не оригинальный. Но те, кто уже с готовностью кивают головой, ожидая одобрения словам “демократизация”, “права человека”, “свобода предпринимательства”, “свобода слова”, снова получат отлуп.
“Только ТЫ-то тут при чем?” — ехидно спросит Галковский. “Вас тут не стояло”. Веревку на шею, пулю в затылок — никакого иного развития у советского права быть не может. Как! — обескураженно восклицает юрист, правовед, журналист, правозащитник, я же всю жизнь мечтал о свободе, я твердил о правах человека, когда о самом Галковском никто ничего не слышал. “Все вы оккупанты российского государства”, — отвечает Галковский, Стучкины дети. “Но сейчас русские постепенно начинают появляться. И они свое государство восстановят, а всех этих Ельциных, Хасбулатовых и Кравчуков1 прогонят. Разумеется, прикладом... А еще лучше — сделать Стучкиным детям небольшую операцию на головном мозге. Опустить их в первобытное состояние, чтобы ни они, ни их дети и внуки не поднялись больше по социальной лестнице. Никогда”.
Тут интеллигент окончательно теряется. Совсем недавно обзывавший “противников перестройки” шариковыми, он никак не может поверить, что это его, с университетским дипломом, с либеральными идеями, приравняли к шарикову, и начинает кипятиться, возмущаться тем, что Галковский предлагает такой же террор и бессудные расстрелы, как теоретик беззакония Стучка, — неизбежно попадая в комичное положение, потому что пафосный текст Галковского пронизан иронией, а аргументы заменяет метафора. Ведь не предлагается же, в самом деле, массовая лоботомия.
Спорящий с Галковским почти всегда тускло выглядит на его фоне, даже если логика и здравый смысл на его стороне. Вот Галковский ставит вопрос: “Во что превратилась русская интеллектуальная культура?” “В огромном соборе слышен глухой скрип. Приглядевшись, в боковой стене различаешь открывшуюся грязную дверцу. И там, между мусорных ведер и швабр, за небольшим столом сидит низколобое существо в ватнике и ушанке”. С этой выразительной метафоры начинается памфлет, цель которого — уничтожить марксистскую философию в СССР и само сословие философов, насаждавших “мракобесие”.
А возмущенные выпускники философского факультета МГУ в ответ рассказывают о тернистом пути советской науки, о процессе “освобождения от всесильной коммунистической идеологии”, в ходе которого были защищены ряд замечательных диссертаций. “Читателя не должно смущать то, что проблематика этих диссертаций и тезисов гносеологизма была „привязана” к принципам философии марксизма и, в частности, к „Капиталу” Маркса. Иное тогда было невозможно”.
Вот-вот. И Галковский о том же. Его памфлет неисторичен, несправедлив, оскорбителен, но блестящ. А ответ философов с нелепыми потугами на остроумие нуден, дурно написан, лжив и уклончив и невольно подтверждает аутентичность той картинки, которая предшествовала словесной аргументации Галковского.
Это не значит, что тексты Галковского не вызывают отторжения. Вызывают, конечно. Неприятен уже “образ автора”, злобность, закомплексованность, вечная готовность ужалить, подозрительность и мелкость. Неприятна неспособность видеть себя со стороны, что рождает несметное количество противоречий в текстах и в литературном поведении.
Вот примечательный эпизод. В статье “Разбитый компас указывает путь” Галковский называет учебник Соколова по истории философии “лепетом советского кретина”. Соколов не пожелал числить себя “советским кретином” и обратился в суд, потребовав от “Независимой газеты” извинений. “По моему глубочайшему убеждению, — пишет Галковский в связи с иском В. В. Соколова, — любой человек в любой форме, в том числе и самой резкой, может публично выражать свое мнение по поводу любых представленных на его суд произведений... Это основа основ свободной прессы”.
Однако тут же он ставит в вину Третьякову, что постоянно видел на страницах “Независимой газеты” площадную ругань в свой адрес. “Это грубое нарушение основ журналистской этики, которое не потерпел бы никто. Кому же это вынести?”