“Театр юного зрителя” дает много восторженных, непосредственно свежих впечатлений о сказочном мире. Об этом театре много говорят в “Передвижном”.
Обмен мнений студийцев раздается щебетанием во время обеда.
Основатель этого театра — Брянский, артист театра Гайдебурова и Скарской. Павел Павлович Гайдебуров не все принимает в этом театре, много театрального в нем, нужно побольше интимности. Я сказал ему:
“Нужно, Павел Павлович, чтобы дети сами создавали сцену”.
“У нас, — сказал он, — несколько раз предпринимались такие детские постановки. Артист сходил со сцены к детям и вместе с детьми играл”.
“Студия Шимановского” при Политпросвете, руководит ею Шимановский. Сцены нет. Просто зрители, и на возвышении игра артистов. Декорация условная. Артисты — все молодежь. Живые радостные лица, создаются импровизации. Сами артисты драматурги.
8. Мих<аил> Алекс<еевич> Кузьмин*
Оживленный человек, с большой головой, где только прядка волос, полуседая, на голом черепе. Большие глаза с поволокой и мягкое, изящное затягивание папироской.
В нем много женственного, изящного и простого детского. Он любит пить чай, всегда покупает массу сладостей.
“Многому научила нас революция, — говорит он, — привыкли к суровой жизни, углубились как-то...”
Кузьмин говорит о Блоке:
“А. А. был уж очень серьезный человек, он все воспринимал трагически — нельзя же так”.
9. Юркун
Вместе с Кузьминым в одной комнате живет Юркун, автор романа “Шведские перчатки” и др. Молодой человек с бледным лицом Оскара Уайльда.
“Вы, пожалуйста, — говорит он мне, — не считайте меня писателем, пожалуйста. Я не писатель, просто рассказываю о жизни”. Сейчас он работает над большим романом, работает среди чая, разговора. Попишет немного, потом говорит, пьет чай. Очень интересно, работа на виду.
10. Ган
Колючий старик. Много в нем насмешки, ненависти к людям. Говорил мне: “Пишите фельетоны о провинции — сейчас фельетоны нужны — быт. Вы там Пильнякам подражаете, все Пильняки, а что Пильняк — косматый писатель — да-с”.
...Пришел в “Вольфилу”, говорить с Ивановым-Разумником.
“Хочу почитать у вас об измерении чертей”.
“Как?”
“О реализации первобытной религии, об измерении чертей”.
После его ухода мы долго смеялись.
11. Замятин Евгений
Высокий, лицо огурцом, розовое. Что-то деревенское настежено на нем.
Руки длинные, большие, красные, обросшие волосами, жилистые. Заведует издательством “Иностранной литературы”. У него почти каждый день собираются “Серапионовы братья”, Ахматова и др. Много у него времени проводят в своей работе над литературной формой серапионовцы, особенно Николай Никитин.
12. Анна Ахматова
Прежде всего бросается в глаза — это женское на виду: женское любопытство, потом утомление до страдания.
“Какой ваш любимый поэт?”
“Вяч. Иванов!”
“Ах, как мы сходимся! Мой любимый поэт тоже В. Иванов”.
“Где он теперь?”
“В Баку, он там уже год, учительствует”.
“А как вы представляли меня?”
Она полулежит на кушетке. Я вижу — тень утомления целует ее лицо с челкой, глаза расплываются жуткой чернотой, уста кривятся пьяностью...
13. Чайные
Я хожу по чайным. Русский человек всегда познается в чайных. Чайные — это живая газета — там складывается новый быт.
Там разгорается душа, плачет о человеке.
“Хожу и записываю, как встречаться с моим человеком, что сделал человек”.
Плеснулось Достоевским.
Что положительного вынес я из впечатлений о Петербурге?
Интерес среди писателей к провинциальной жизни.
Искание новых форм в театре.
Театр даст великие творческие возможности.
Короткие, словно “вспышки магния” фотографа-любителя, и (как, вероятно, заметит внимательный читатель, знаток литературного Петрограда начала 20-х годов) весьма курьезные мемориальные портреты и заметки некоего Н. Нилли на самом деле представляют немалый интерес: