Отношение государства к старожилам, по мнению авторов, являет собой некий исторический парадокс. Как и всякая колониальная держава, Российская империя всегда нуждалась в создании особой группы населения, которое бы считала Сибирь своей родиной, Россию же — своим государством. Тем не менее практические распоряжения властей очевидным образом противоречили стратегическим интересам государства. С самого начала церковь не особенно поощряла сожительство русских с некрещеными туземками. Когда же в результате этих браков возникла целая группа населения, она оказалась вне официальных сословных классификаций. Например, русскоустинцы de jure были лишены прав на используемые ими de facto промысловые угодья.
Эта ситуация неизменно подталкивала старожилов к довольно своеобразным решениям. В XIX веке русскоустинцы записывались в верхоянские мещане, несмотря на то что от их села до Верхоянска добрая тысяча верст; походчане и марковцы, зачастую не умевшие держать в руках оружие, — в казаки.
Несмотря на то что с тех пор многое изменилось, ситуация конца ХХ столетия напоминала век XIX — высокооплачиваемая работа доставалась приезжим специалистам, а льготы — коренным народам, но не смешанному населению.
Помимо непростых отношений с властями, смешанное происхождение усложняло для этой группы взаимоотношения с русскими “с большой земли”. Если для коренных этносов старожилы были русскими, то для приезжих они всегда оставались “местными”, то есть недостаточно русскими. В результате к середине ХХ века возник довольно унизительный термин “местнорусские”, который часто употреблялся как самоназвание и даже проник в официальные документы.
Неудивительно, что возникшее в таких условиях самосознание не допускает окончательной национальной или групповой самоидентификации. По наблюдениям исследователей, современный житель поселка Марково в зависимости от контекста может называть себя то русским, то чуванцем (названия одной из ныне исчезнувших территориальных групп юкагирского народа, перешедшее к жителям села Марково), то камчадалом или же, наоборот, категорически отрицать свою принадлежность к какой-либо из этих групп.
За этим неустойчивым словоупотреблением стоит не только история старожилов, но и довольно специфичный набор признаков, используемый ими для того, чтобы отличать себя от аборигенов и русских с “большой земли”.
Наиболее ярким и интересным для изучения оказался случай Русского Устья. Уже почти сто лет в распоряжении жителей этого поселка имеется особый комплекс представлений, который можно обозначить как “русскоустинская идея”.
В начале XX века ее впервые сформулировал ссыльный этнограф Зензинов. Суть “русскоустинской идеи” в том, что русскоустинцы, или, как их называл Зензинов, “старинные люди у холодного Океана”, не только не подверглись влиянию аборигенов, но и в неизменности сохранили культуру Древней Руси — православную веру, древнерусский язык и фольклор.
Тезис этот безусловно имеет под собой некоторые основания и потому на протяжении XX столетия не раз успешно доказывался путем акцентирования одних черт русскоустинской культуры и игнорирования других. В центре внимания неизменно оказывались архаические черты русскоустинских былин, песен и сказок, местный колорит оставался в тени или же получал довольно своеобразные объяснения. Например, перенятое русскоустинцами у местных народов бытовое шаманство Зензинов абсолютно некорректно уподоблял древнерусскому двоеверию.
Именно из контраста между “русскоустинской идеей” и современными русскоустинскими реалиями и возникает наиболее интересный сюжет книги, поскольку экспедиции конца XX века показали, что если “русскоустинская идея” живет и побеждает в умах, то русскоустинская культура по большей части ушла в прошлое.
К примеру, русскоустинцы уверяли исследователей и сами были уверены в том, что говорят на древнерусском языке и поют песни XVII века так, как они пелись тогда, однако при этом в быту изъяснялись на стандартном современном русском, а в ответ на просьбы “побаять по-досельному” или спеть заглядывали в книги или тетради.
Несмотря на религиозное возрождение, обнаружить в Русском Устье какую-либо активность вокруг церквей исследователям опять-таки не удалось. Зато выяснилось, что старожилы по-прежнему, так же как якуты и чукчи, “кормят” огонь и реку. Более того, некоторые обычаи аборигенов вошли в представление русскоустинцев о собственной традиции. Например, обычай делать дырки в одежде покойника, ломать вещи, которые потом кидают на могилу, — эти исконно русские, по заверениям старожилов, ритуальные действия прежде всего известны из описаний быта якутов и чукчей.