Лева велит им мрачно:
— На место!
Собаки уходят.
— Помнишь, Левка, — говорю я, — как ты месяц назад по пьяни звонил мне и Бога хулил?
— Да.
— Чего это тебя тогда понесло?
— Нервное, бывает. — Он запыхался, перекидывает рюкзак на другое плечо.
Располагаемся на маленьком пустыре между отстойником и церковным забором.
Пьем кагор, жуем торт, присыпанный кокосовой стружкой.
— Слышь, а если меня здесь нет? Совсем? — вдруг говорит Лева непривычно серьезно и зло, перестав вдруг шепелявить. — Если я кажусь, чтобы ты богохульно решил, что вообще все в муках пребывающие — страдают напрасно. А если мыслить дальше, то, в конце концов… тогда… У-у-у, да пропади оно пропадом!.. Скачи оно конем!!
— Ты же сам определил, что скакать некуда. — Я вспомнил, как после драки в вагоне мы, стоя у черного столба Кирова на “Чистых прудах”, мирились и осудили эстетику спонтанного всеперемещения по воле отдельно взятого человека. Лева это определение и придумал. — Забыл, что ли?
— Нет. — Он сразу сник, опустился на колени перед рюкзаком с лодкой и зашептал, подвывая: — Хорошо, пусть оно не скачет… То есть не конем. Никуда… Не кажусь… Ведь мы так просто не сдадимся… пам-пара-рам… Ее забавные черты я не забыл… среди разграбленных могил… разгоним же этих вялых хиппи… Эх, зануда ты, зануда, мухи с тобой от скуки дохнут!
Помолчав, он продолжает, но уже по-прежнему шепеляво и сбивчиво наборматывая:
— Не укрощай меня словами, я все равно сниму кино. Я после Липецка поеду в Грузию на войну. Надо в ущельях кое-что… настоящая творческая работа…
Кагора еще много.
Лева взбодрился, выдумывает на ходу:
— Было дело, в Боливии высунулся я из траншеи с камерой и получил тяжелую контузию. Поэтому теперь картавлю.
— Может, тебе пора жениться? — Я хочу отвлечь Леву от тяжелых дум, а то он чересчур взбудоражится.
И мы долго говорим о женщинах. Лева доказывает, что искать их надо не здесь, а в Хабаровском крае или на войне.
— У тебя, ваще, была женщина? — спрашиваю, жуя торт.
— Ага, как собачка. Бегала за мной. Она из семьи алкоголиков. Мы поругались. Я еще расстроился тогда и поехал за город… Электричка остановилась на какой-то дачной станции… Ходил по лесу, о буйствах туристов думал, о тайге, о шахтах со стратегическими ракетами… Хочется погулять утром, рано-рано, чтоб земляника на полянке…
— Давай съездим к кому-нибудь на дачу, — предлагаю я. — На выходных, а?
— К кому?
— К Ленке… У нее дом под Подольском. В дачном поселке. Помнишь Ленку из медучилища?
Лева отвечает, что ни на какую дачу нас никто не возьмет, что не те времена, да и дачи тоже не те, что ненавистно ему злое огородничество, а вот если видеокамеру заиметь, то он бы поехал по давно задуманному маршруту, наснимал кина… Ему опять отчего-то томительно — сидит согнувшись, покачивается, волосы закрыли лицо.
Откупориваем вторую бутылку. Прикладываюсь первым: пряно, приторно.
Вспоминаю Левину тетку в комнате. Или — мать. Похоже, это все-таки его мать… Спрашиваю:
— Левка, а где твой батя?
— Помер. Он был зубным техником. Обычным техником. Понимаешь?
Киваю. Мне представляется фигура в белом халате, но без лица, — такая покойная, семейная.
Лева уже заметно опьянел. Увлеченно рассказывает:
— В отстойнике водятся большущие бычки. Много. Отец их на удочку тягал. А вон справа в болоте, где кусты, живут гадюки. Теплое болото. Они зимой не засыпают, тоже ползают. Я там в детстве лазил… Ща, погоди. — Он встает и неторопливо идет к этим кустам.
— Куда ты?
Не отвечает. Удаляется.
Что-то ищет в темноте.
Вскоре вернулся — весь в грязи. Ботинки чавкают. Допивает вино. Некоторое время смотрит, наклонясь, на рюкзак, затем вытряхивает из него “уфимку”.
Накачиваем ее. Он дует в один сосок, я в другой. У лодки две камеры, для безопасности. Надо надуть получше. От напряжения у меня кружится голова.
Лева несет “уфимку” к воде.
С бетонного берега осторожно, чтоб не перевернуться, залезаем в лодку, садимся лицом друг к другу, упираясь коленями.