НИ-ЧЕ-ГО.
Как жаль... Право, жаль. МОЯ смерть выглядела оба раза как самое обычное засыпание. Вот я еще вижу врача, вот что-то делают, я закрываю глаза — и как бы заснул, без сновидений. Просто ничего. Потом открываю глаза, вижу того же врача, думаю, что прошло пять минут. Оказывается, прошло несколько часов и за это время мое сердце останавливалось, подключали машины, вставляли в горло шланги, кололи, метались, боролись несколько часов, а у меня впечатление, что я всего лишь вздремнул, забылся на пять минут. Уснул. Без всяких снов. Проснулся — живой. Если бы не проснулся — то, значит, умер? И не знал бы, по-видимому, уже ничего об этом?
“По-видимому” — я осторожно оговариваюсь. Потому что как же быть с показаниями тех, кто что-то видел? Опять загадка. А вообще, пока я лежал в английской больнице, такого насмотрелся, что, право, стоит рассказать. Ей-богу, только ахнуть можно. Я попробую как-нибудь — в будущих беседах.
Волной о причал
Бобышев Дмитрий Васильевич родился в 1936 году. Окончил Ленинградский технологический институт. Принадлежал к плеяде молодых поэтов из ближайшего окружения Анны Ахматовой, посвятившей ему стихотворение «Пятая роза». С конца 70-х годов живет в США. Автор нескольких лирических книг, вышедших на Западе и в России, и получивших широкий резонанс мемуаров «Я здесь» (2003).
“Боинг”
Высоко пепелится
белесый по синему след.
Летит неотмирная птица:
то ли есть она, то ль ее нет.
Вот и след разметало
по периметру бледных небес, —
сплав пластмасс и металла,
дух из бездн?
Не скажи, миллиардная штука, —
мы летали не раз.
Неужели ты кукла, ты шутка,
неужели не гулко и жутко
сердце бухало в нас?
Залетая
за оранжево-жаркий рубеж,
золотым залитая,
желто-рыжей ты делалась, беж...
И откуда выпрастывал силы? —
А землились мы с ней
мимо белых и синих,
чуть не черных огней.
Мимо темно-хвостатых
оперений наш плыл фюзеляж,
оставляя гигантку в остаток:
— Слазь, летатель, — земля ж!
Разорвала разлукою тело
на четыре огня
и в ядре громовом улетела
от меня.
Душенька
1
...Она мне была нужна,
я тоже ей, для того же,
так как желала меня, нежна,
в жарких крапинах ее кожа,
что хотел я трогать и обонять,
касаясь губами, гладя ладонью,
обожая каждую пядь,
нежа ее и вдоль, и вспять
ложбиною молодою.
Жаль, но ее приходилось красть
(а небылицы внушались мужу),
чтобы нам отведать вдвоем и всласть
эту ловитву, приваду, страсть,
что цвела из нее наружу.
Я осуждал себя: плохо, грех...
Какой бы случай меня переделал?
А у самого на глазах у всех
счастье зашкаливало за пределы.
Но не о себе я. И, значит, не
о нежности нестерпимой, —
я о том, что роилось вокруг нее, вне,
неверной, нервной, нетерпеливой.
Из нее выпрыгивала душа,
словно из сумочки вдруг поклажа,
я же — любовался, едва дыша,
капризулей, цацей, да злюкой даже,
как она на публике хороша,
в на отпад наряде и макияже:
всех и вся закручивая на винте,
поправляя и поправляя пряди...
Тем, что: то ли я у нее, то ли те
на примете, что сзади?
Бесполезно было тут ревновать —
ведь она заведомо не моя же.
Мужнина, например? Навряд...
Пеной выплеснутая из морья,
может быть, одна из наяд на пляже.
Или же из лазури блаженный жар
небожители на меня излили, —
я удачу таил и длил, и длил и
душу — ее — держал, как шар,
куст густой сирени, охапку лилий.
Пока объятия не разжал...
2
Те желанья, словно арктуры, веги,