4 См., кстати, о возникновении “нового немецкого консерватизма” в Германии буквально в последние годы из-за отсутствия “в гедонистическом немецком обществе <…> объединяющих ценностей. Не абстрактных понятий вроде прав человека и свободы движения капитала, а тех старых, кажущихся сегодня пошлыми и чуть ли не неприличными ценностей, которые создавали основу немецкой нации и сто, и двести лет назад, — семьи, уважения к старшим и самоценности труда” (Сумленный С. Консервируя будущее. — “Русский репортер”, 2007, 20 сентября, № 16, стр. 60 <http://www.expert.ru/printissues/russian_reporter/2007/16/konserviruya_buduschee/> ).
5 Райх В. Психология масс и фашизм. СПб., “Университетская книга”, 1997, стр. 213.
6 Юнгер Э. Сердце искателя приключений. Фигуры и каприччо. М., “Ad Marginem”, 2004, стр. 12.
"Прямо нету пути. Никуда не прийти..."
“Прямо нету пути. Никуда не прийти…”
Френсис Фукуяма. Америка на распутье. Перевод с английского А. Георгиева. М., “Хранитель”, 2007, 282 стр.
"Американский политический гуру”. Ярлык этот прилип к Френсису Фукуяме, так величают его и авторы некогда респектабельных “Известий”, и публицисты декларативно-изоляционистского “Политического журнала”. Так, уже на уровне термина демонстрируется непонимание предмета критики (а подчас — демонстративное нежелание понимать): Америка — не Франция, не Германия и не Россия, и понятие стоящего на пьедестале Учителя чуждо политической культуре этой страны. В культуре, где Эмерсон и Локк — величайшие мыслители, “учитель” не вещает, ничему не учит: он не пророк — он лишь зеркало, способное выпукло отразить и выразить стихийные настроения.
Таким зеркалом в середине 90-х стала прославившая Фукуяму книга “Конец истории и последний человек”. Смысл ее несложен: есть совершенное, либерально-демократическое общество, в нем все проблемы уже решены и ничего более не происходит: все блаженствуют, история с ее докучливыми вопросами осталась позади. Ближе всего к блаженству и идеалу, как легко догадаться, — США; остальной мир стремится последовать их примеру. “Триумф Запада, западной идеи очевиден прежде всего потому, что у либерализма не осталось никаких жизнеспособных альтернатив”. Решительно никаких! В этом пятнадцать лет назад был убежден отнюдь не один Фукуяма. В том и была сила книги: автор словно бы заключил с читателем взаимовыгодный контракт. Зеркало явило любимые публикой образы, и публика с удовлетворением вглядывалась в них.
Впрочем, бестселлером в привычном нам смысле и такая книга в Америке стать не могла: она произвела определенное впечатление лишь на университетские круги. Надолго. На целых несколько лет. При этом реакция в академическом мире была достаточно ироничной, фукуямовские игры с гегелевскими категориями аттестовались как “аспирантский реферат на четверку с минусом”. Тем не менее книга нашла свое место — то, которое, по-видимому, изначально и было ей предназначено. Сын протестантского пастора японского происхождения блестяще запечатлел американскую ментальность, выразил американскую мечту.
Сегодня мыслителю приходится свои воззрения корректировать. Что он и делает — смешивая гегельянский “конец истории” (на который он охотно ссылается) с кантовским “вечным миром” (принципиально не смешиваемым, кстати, с первой из этих двух концепций).
Впрочем, тут не до гегелей. Читатель со старомодно-европейскими капризами — книга должна быть интересной, глубокой… — вряд ли осилит этот труд до конца. “Буш не нашел в Ираке ожидаемого ОМП, связь Хусейна с Аль-Каидой остается недоказанной…” Эти очевидные положения десятикратно, стократно повторяются в тексте. Оно все так, конечно; но как же можно на таком фундаменте строить концепцию, строить книгу? Точнее — каково такую книгу читать?
В подобных книгах не то важно, в чем старается автор нас убедить, — существенней то, чтбо они непосредственно нам являют. Фукуяма не презентирует американское мировоззрение: он слит с этим мировоззрением, он является им. А понимание американской идеологии нам сегодня необходимо.
Разрывом с неоконсерватизмом окрестили некоторые критики “Америку на распутье”. “Он твердит то же, что и прежде”, — утверждают другие. В каждом из этих случаев книга не представляла бы особого интереса; но в том-то интерес, что обе оценки одновременно верны. Автор не в силах вырваться из железного круга общеамериканских представлений — но с завидной решимостью ищет выход из порождаемых ими тупиков. Что же мы получаем “на выходе”?