№ 1 — Лев Толстой, “Хаджи Мурат”.
......................................................
№ 50 — Юрий Поляков, “Козленок в молоке”.
См. еще один список: “От Божественной Бутылки мэтра Франсуа Рабле до скандального „Голубого сала” Владимира Сорокина. 100 романов, которые, по мнению коллектива редакции „НГ Ex libris”, потрясли литературный мир и оказали влияние на всю культуру” — “НГ Ex libris”, 2008, № 3, 31 января <http://exlibris.ng.ru>.
Леонид Бородин. До рассвета. Рассказ. — “Москва”, 2007, № 12 <http://www.moskvam.ru>.
“Я стою на плоской крыше высокого здания. Высокого, но не высотного. Время — ночь, чуть за полночь. Не помню, почему я здесь стою, но мне будто и не надо помнить, почему и зачем. Вот стою — и все. Так надо. Ничуть не страшно…”
Яна Бражникова. Всего лишь рудимент традиции. — “Политический журнал”, 2008, № 1, 21 января <http://www.politjournal.ru>.
“То, что мы сегодня знаем в качестве „семьи”, существует недавно. Она была лишь моментом в европейском проекте индивидуализации, ключевым продуктом которого сегодня выступают Индивид (Женщина) и Ребенок. Причем развитие индивидуализации шло рука об руку с развитием системы наказания (тюрьма), системы всеобщего обязательного образования (школа, университет) и системы доступного здравоохранения”.
“Невольно задумаешься о том, что во исполнение Христовой заповеди „Будьте как дети” следует прежде деинфантилизировать ребенка, а вместе с ним и всю инфантильную цивилизацию гламура, ибо сегодня уже не „ребенок — это уменьшенный взрослый” (как в средневековых изображениях детей), а взрослый — это увеличенный малыш”.
Дмитрий Володихин. Фантастический быт русских. — “Русский Проект”, 2008, 10 декабря <http://www.rus-proekt.ru>.
“90-е прошли под знаком почти полного отказа нашей фантастики от попыток футурологического поиска. <…> На рубеже 90-х — „нулевых” начался перелом. Наша фантастическая литература выбросила мощный футурологический протуберанец, родившийся под знаком имперства. Из имперской фантастики выросло два устойчивых тренда „русской утопии”. Ни один из них не связан с либерализмом, глобализацией и т. п.”.
“Из двух названных трендов первый был создан усилиями того же Вячеслава Рыбакова и Игоря Алимова. Под псевдонимом Хольм ван Зайчик они написали эпопею о Китайско-русской державе Ордусь, полюбившуюся многим. Это устойчивое, стабильное и высокоразвитое государственное образование, в котором у людей зажиточное существование, устойчивый социальный строй (в основе его — конфуцианские принципы), а державная военно-политическая мощь не вызывает сомнений. Однако слабой стороной „ордусской модели” оказалось то, что это синкретизированный мир, и он почти растворил в „плавильном котле” русских, русскость, русскую культуру и православие”.
“Постепенно выкристаллизовалась модель иного рода. Ее можно условно назвать „космическим православием”. Это значит: Российская империя восстанавливает экономическую мощь, выходит в космические просторы и действует как великая держава, абсолютно независимая в своей политике. Никакой глобализации, никакого „единого человечества” по чужим правилам. <…> Это общество с мощными социальными гарантиями и развитым чувством социальной ответственности. Оно ориентировано на научно-техническое развитие и колонизацию новых пространств. Оно воспринимает семью как большую ценность. И, наконец, оно пронизано русской культурой в классическом понимании: вывертов постмодерна и художественного маргиналитета как будто и не было, словно не цвело и пахло т. н. „современное искусство” с его биенналечками...”
Лев Гудков. Расползающееся общество. — “Искусство кино”, 2007, № 7 <http://www.kinoart.ru>.
“Я мало смотрю нынешнее российское кино. Честно скажу, в своем собственном качестве (высокого искусства) оно мне не очень интересно из-за характерной игры на „понижение” представлений о человеке, готовности следовать за массовыми настроениями растерянного и деморализованного общества. Другое дело, если относиться к нему как к свидетельству состояния умов в среде „элиты”, ее ангажированности какими-то проблемами, манерой их обсуждать или видеть в кино документы массовой культуры. Как социолог я стараюсь следить за тем, что именно становится предметом общего внимания, „событием” в кино, о чем люди говорят, что и как их задевает. В этом отношении, мне кажется, „Груз-200” действительно выпадает из ряда других фильмов…”