Во-первых, его отношение к языку, напоминающее отношение Данта. <…> Дант понимает, что напыщенная речь ведет в тот же Ад, в котором мучаются грешники его Комедии. Кажется, что иногда он потворствует своему искушению, во всяком случае, в первой части Комедии, но борьба длится, и нечто похожее происходит с Оденом: аскетизм противоборствует распущенности. Он слишком хорошо знал, что такое лживо-убедительные речи, он был современником Нюрнберга 1934 года и всех кошмарных последствий фашизма и сталинизма. Язык — сложная и опасная вещь. Оден работает с ним словно бы в асбестовых перчатках, оберегая себя и читателя от ожогов.
Другая причина „отказа от полета” — в том, что Оден определял как „слезы вещей, наша смертность, поражающая в самое сердце”, и это более субъективная, что ли, причина. Когда читаешь Одена и даже его поздние риторические стихи, все равно невозможно не расслышать голос любви из его раннего стихотворения „Когда я вышел вечером пройтись по Бристол-стрит...”, голос, возвещающий, что любовь будет длиться до тех пор, пока Китай не встретится с Африкой, река не перепрыгнет гору, а семга не запоет, — то есть бесконечно. На что следует мрачное замечание городских часов: „Время тебе неподвластно”.
И в ранней, и в поздней лирике Оден, по сути, — вечный идеалист любви, знающий, что она смертна, как смертны все вещи в мире (его собственная любовь была невероятно трагична), что любовь есть жесточайшая из экзистенциальных шуток. Джеймс Меррилл как-то сказал, что стихи Одена написаны на бумаге, сию секунду просохшей от слез. Как говорила все та же Эмили Дикинсон, „боль проходит и обретает спокойную форму”” (из предисловия Владимира Гандельсмана ).
Константин Паустовский. Золотая нить. (Неизвестный Паустовский). — “Мир Паустовского”, № 25 (2007).
Окончание этого феноменального раннего сочинения К. П. предваряет статья Галины Корниловой “Путеводная нить писателя”, в которой с уверенностью говорится, что в современной русской литературе нет столь яркого и жесткого сочинения (за исключением А. Солженицына) о русско-немецкой войне 1914 года. Проза и впрямь поразительная — живописная, пахнущая, осязательная. Написанная по следам событий (в которых Паустовский участвовал), она печатается здесь по материалам РГАЛИ и сопровождается факсимильным воспроизведением страниц рукописи.
Владимир Полушин (Москва). Самый знаменитый земляк. — “Лоза”, Тирасполь, 2007.
О знаменитом художнике Михаиле Ларионове, родившемся в Тирасполе и увековечившем во множестве работ город, 215-летию которого посвящен выпуск альманаха.
Михаил Пришвин: неизвестный фотограф. Из архива Л. А. Рязановой, наследницы М. М. Пришвина. — “Русский репортер”, 2008, № 3 (033).
Гениально схватившие время снимки. Я долго не мог оторваться от парного фотопортрета: хорошо одетые мужчина и женщина с восхищенно-устремленными взглядами и подпись: “Вольнонаемные сотрудники на строительстве Беломорско-Балтийского канала. 1933”. Серия “Чекисты”.
Захар Прилепин. Все лучше и лучше. — “Дружба народов”, 2008, № 1 <http://magazines.russ.ru/druzhba>.
“<…> Все появившиеся в последние времена подборки Геннадия Русакова были столь же мощны, как и все стихи его, что читал я в последние годы. Купил сборничек Анны Русс и убедился, что эта замечательная, умеющая так тонко иронизировать (что русской поэзии мало свойственно) девушка — лучшая поэтесса в современной России. Книжка „13 дисков” Михаила Щербакова еще раз убедила меня, что это, пожалуй, самый недооцененный поэт в современной России, мастер, мастер и еще раз мастер.
И есть еще два имени, которые я считаю своим долгом назвать, эти люди также пишут стихи: зовут их Арсений Гончуков и Анна Матасова. Гончуков живет в Нижнем, Матасова — в Петрозаводске. Гончуков сочиняет рваные, вывернутые наизнанку, кровоточащие, жуткие тексты, несколько за пределами литературы находящиеся, но настолько самобытно, самоценно, со звериным чутьем сделанные, что литература просто обязана расправить щедрые крылья и срочно разобраться с этим первобытным, восхищающим меня явлением, согреть его своим животворящим теплом.