— Более или менее заслуженно платят деньги балерунам, циркачам и шоферам-таксистам, а мы, ученые, получаем деньги зазря.
Поразило меня при той встрече, что он предпочитал не говорить по-английски, а требовал, чтобы его переводили. Он, правда, придирчиво следил за тем, как официальный переводчик излагает его слова по-английски, тут же замечал, когда толмач перевирал смысл им сказанного, и подсказывал, как перевести правильно его слова, но сам выражать свои мысли по-английски не мог или не хотел, чтобы не давать повода гэбистам считать, что он вырывается из-под их контроля.
Когда встреча уже завершилась и мы вышли из зальчика иностранного отделения ВАСХНИЛ, где Лобанов распорядился ее проводить, в фойе на втором этаже здания Тимофеев ухватил Густаффсона за фалды пиджака и стал ему говорить (с трудом подбирая слова), что он устал жить, что после смерти жены собственная жизнь кажется ему зряшной и ненужной. Он заплакал при прощании и, не вытирая слез, только приговаривал: «Хочу к Лёльке», «I want to be with Lyol’ka».
Вашингтон, США
Апрель st1:metricconverter productid="2008 г" w:st="on" 2008 г /st1:metricconverter .
[1] Эта открытка утрачена, возможно, в Архиве РАН хранится копия текста, посланного мне.
[2] Сб. «Научное наследство», т. 28, стр. 458.
[3] Сб. «Научное наследство», т. 28, стр. 460.
[4] Сб. «Научное наследство», т. 28, стр. 336 — 337.
[5] Четвериков С. И. Невозвратное прошлое. М., «Территория», 2001.
[6] Из кн.: «Герои, злодеи, конформисты российской науки». М., «Крон-пресс», 2001, стр. 215 — 216.
Случай Елизарова
Когда публика, приглашенная на букеровский обед, уже успела отведать закуски и началась церемония представления финалистов 2008 года, в притихшем зале неожиданно внятно прозвучала негромкая реплика, полная неподдельного изумления: “Шпане премию дают…” Это известный писатель П., видимо выпивший лишний бокал вина, не смог сдержать эмоций при виде награждаемого писателя Елизарова. Писатель Елизаров выглядел так, словно собрался прошвырнуться по улице в компании пацанов, предпочитающих одежду в стиле милитари: сунул ноги в тяжелые берцы, заправил туда же брюки, наподобие галифе, поддерживаемые армейскими подтяжками, — и, позабыв надеть, что там у них полагается поверх штанов — бомбер, куртка, косуха? — прямо в тельнике завернул на букеровский прием. Цельность брутального образа короля подворотен нарушали длинные, до плеч, волосы: к этому наряду полагалась бы бритая голова.
Публика не совсем поняла, кому бросает вызов желтая кофта второй свежести: буржуазии вроде бы в зале не было, все больше пролетарии умственного труда. Что же касается писателя П., сформировавшегося в эпоху, когда популярная реплика Васисуалия Лоханкина: “Так вот и буду лежать в подтяжках <…> пока не умру” — означала, что Васисуалий лежит на диване
в исподнем, — то он, видимо, был солидарен с тем булгаковским персонажем, который поучал швейцара, пропустившего в ресторан Ивана Бездомного в ненадлежащем виде: дескать, увидев писателя в подштанниках, полагается свистеть.
Не успели собравшиеся посудачить на тему, что презрение к премии лауреат мог бы выразить более простым способом — например, отказаться от денег, подобно Галковскому, обругавшему при этом литературный истеблишмент, как писатель Елизаров влепил новую “пощечину общественному вкусу”: окоротил журналиста, неосмотрительно обратившегося к нему “Господин Елизаров…”. “Господа все в Париже”, — отлаял новый букеровский лауреат (напомню, что у Булгакова знаменитую фразу Шарикова сопровождает именно этот глагол). Затем он сообщил, что как православный отдаст часть денег на благотворительность, одобрил реванш Советского Союза и Сталина и пообещал, что такой же реванш ждет советскую литературу.
…Впервые я обратила внимание на начинающего писателя с подачи Льва Данилкина, в восторженных выражениях отозвавшегося о первой книге Михаила Елизарова “Ногти”, изданной в 2001-м издательством “Ad Marginem”: “Это дебют из тех, которые входят в историю литературы: так Гоголь начал с „Вечеров на хуторе близ Диканьки”, Пелевин — с „Синего фонаря” etc. Все, кто видел хоть пару рассказов Елизарова, сходятся в том, что они поразительным образом напоминают одновременно Сорокина, Пелевина и Мамлеева” (“Афиша”, 2001, 27 марта). Если рассказы начинающего писателя поразительным образом напоминают рассказы другого, мы имеем дело с эпигоном, — помнится, подумала я. Однако придираться не хотелось. Я очень ценю критика Льва Данилкина — мне нравится искрометный стиль его статей, свобода ассоциаций, начитанность, независимость суждений и несомненная увлеченность литературой (ныне редкое качество для критика), хотя порой его пристрастия меня изумляют.