Сосредоточенность Симоновой на избранной проблеме привела к довольно необычному ракурсу при изображении творческого пути великой балерины: он описан с минимальным обращением к теме балета, в основном — через не слишком подробные описания учебно-репетиционной муштры “годных к балетной службе” и попавших в “изнурительные лапы искусства”. При том, что большинство из них “скоротает век щепками для растопки зрелищ”, и даже суперприма обязана подстраиваться под идущие в “хищной атмосфере театра” интриги. Практически отсутствуют описания мук и радостей творчества — только рабочие моменты “службы”, прохождение по “кругам ада”, за которым следит заботливый, но безжалостный в своих требованиях наставник.
Со страниц романа встает образ девочки, в начальном школьном возрасте
отправленной матерью в детский дом и только волею случая сменившей его на общежитие хореографического училища. Девочки, страстно хотевшей только одного: жить у себя дома вместе с мамой и “старавшейся до слез”, потому что она поверила в указанный ей путь к счастью: “Сделай так, чтобы маме очень-очень захотелось быть с тобой, будь такой умницей...”. Стержень сюжета здесь — мотив терпения, тема смиренного и одновременно мужественного принятия своей судьбы. Постепенное осознание ее как прохождения по воле высших сил “сквозь узкие врата, прямо по заветам Иисуса”, чтобы стать тем, кем предназначено. Сквозь голос всезнающего рассказчика, как бы от третьего лица, слышится и голос поднимающейся над ходом своей жизни героини: “плакать страшно и поздно, мама уже обо всем договорилась, небеса дали согласие”; “играют нами, как глиняными фигурками, даже не боги, а чья-то сварливая рука рангом пониже”.
Вместе с детством ушла не боль от предательства матери, переместившаяся “в графу всего незаживающего”, а степень важности ее приезда, сменившись традиционными девичьими мечтами “и ей встречается... ну и дальше”. Обещания наставницы: “Мы с тобой сделаем весь мир!” — меркнут перед желанием “банальной свадьбы”, после которой “бездомный котенок обрел бы место на коврике у горячего камина”. Растущая слава и “цветы, букеты, своей дышащей гармонией смягчающие нестыковки быта” — ничто в сравнении с желанием “цвести в чьем-то саду, самой быть кремовой розой, только не срезанной, а впитывающей вечные земные соки любви”. Но и это желание уже не безусловно, как былое стремление соединиться с матерью; от партнера требуется понимание ее труда, того, что “если такое потное и мучительное признать фикцией, то, выходит, жизнь коту под хвост”.
Однако под наслоением этих желаний ощущается более глубокая правда: героине “на руку пунктирная идиллия, а не семейная константа”, желание иметь семью сочетается с нежеланием отдать на нее хоть сколько-нибудь сил и времени. Здесь Симонова верна себе: наряду с судьбой главной героини описаны судьбы нескольких мужчин и женщин с уже более четко, чем в первой книге, прорисованной картиной того, что обретение семьи, дома, достатка может завести в тупик и что во многом права наставница героини: “Любовь, романы, брак — все это необходимые, но недостаточные для полноты жизни ритуалы, и вообще дело десятое”.
Особенно иллюстративно здесь смотрится история Сашки — подруги-няньки-домоправительницы главной героини, на несколько лет обретшей подобие семьи и своего дома в ее квартире. Возвращение Сашки к “своему” мужчине — своеобразное изгнание из рая, конец полноты существования, обретенной в приобщении к жизни великой балерины. Возможно, это даже трагичнее, чем упомянутая вскользь судьба жены алкаша, которая ничего не имела и не теряла, а “просто шла на поводу у безнадеги и „мужского безрыбья””. А главная героиня, уже не помышляющая о браке, продолжает “быть умницей” и “стараться до слез”, чтобы явилась “не мама уже, конечно, просто нечто сногсшибательное”.
В конце концов, не прилагая для этого особых усилий, “Беспомощная и Великая” героиня Симоновой получает и семью, и дом, и достаток — в соответствующем ее ситуации виде. Театр обеспечил ее собственным жильем. Там постоянно кто-то живет и даже испытывает к ней привязанность. Как бы сама собой решается и проблема достатка. Однако за этими формальными вехами сюжета проглядывается то, что делает все это поверхностно-неважным, — то самое “потное и мучительное”, которое, если “признать” его “фикцией”, отправляет “жизнь коту под хвост”. Кажется, что имеет место подтверждение максимы: “личность обречена на одиночество”. Однако роман обрывается на таинственно поданной встрече со ставшим “легендой” бывшим партнером, и вопрос о справедливости этого тезиса остается открытым.