«Для того чтобы этот мир существовал, он должен быть непрочным, колеблющимся, нечетким, неопределенным, состоящим из смертей и недоговоренностей… Попадая в эту умышленную среду, созданную по большей части воображением, человек пытается опираться на ключевые события, чтобы совсем уж не сойти с ума, почувствовать под пальцами хоть какую-то реальность», — пишет Галина Ермошина. И дальше: «Наверное, такая литература и хороша тем, что не требует и не предполагает слишком ясной ясности» [9] . Я бы добавила — «новая» литература; в сущности, в этом смысле «Пиноктико» очень близок «Столовой Горе» и «Чужому». Реальность, утверждают эти романы, — это то, что воспринимается нами как реальность в данное время и в данном месте. Миг спустя и шаг в сторону это тоже будет реальность — но уже совершенно другая, возможно — противоречащая предыдущей, но столь же полноправная. Не то чтобы истина была «где-то там», скрыта от нас, ее, этой истины, может не быть вообще, или, напротив, истиной априори становится все, что мы принимаем за истину.
Андрей Курко в. Ночной молочник. Харьков, «Фолио», 2008, 507 стр.
Наверное, имеет смысл задуматься, почему Андрей Курков, один из самых читаемых-продаваемых русскоязычных авторов на Западе, в России, скажем так, известен, но не больше. Самая знаменитая его книга «Пикник на льду» и ее продолжение «Закон улитки» вышли в 2005 году в издательстве «Амфора» пятитысячным тиражом и с тех пор, кажется, так и не переиздавались, хотя другие книги Куркова в «Амфоре» продолжают выходить — все тем же скромным тиражом от трех до пяти тысяч. Возможно, причина в том, что для русского читателя Курков недостаточно инороден, экзотичен, но и не вполне «свой»; неуловимая «украинскость» его текстов вряд ли воспринимается западным читателем как нечто особенное, отличное от «российского», но российский читатель ощущает ее слишком хорошо. Во всяком случае, похоже, отождествить себя с героями Куркова, плывущими по течению в кильватере сильных мира сего и воспринимающими эту свою зависимость с поистине дзенским равнодушием, российский читатель не способен. Брутальный левый радикализм или безбашенный даун-шифтинг в России вызывает гораздо больше симпатий.
«Ночной молочник», вышедший в харьковском издательстве, в этом смысле очень «курковская» книга, хотя до такой обобщенно-фантасмагорической картины распада и отчуждения, как в «Пикнике на льду», роман, как мне кажется, все же недотягивает. «Маленькие» люди — охранник Егор, таможенник Дима или другой охранник — Семен — и их близкие не столько противостоят «большим», сколько пытаются выжить в их тени. Для «больших» они никто, обслуга или, хуже того, просто дойный скот, как мать-одиночка Ирина, сцеживающая «омолаживающее» молоко на секретной молочной кухне для депутатов. Соответственно и депутаты, и правящая верхушка, на которую так или иначе выводят нити интриг, для маленьких людей просто экологические ниши, среда обитания. Такое «расчеловечивание» порождает чудовищные фантасмагорические ситуации — от набальзамированных трупов, которые любящие вдовы размещают в гостиных, до секретного препарата «антизаяц», способного чуть ли не мертвого воскресить и сообщить человеку бесстрашие духа, но имеющего очень неудобный для политиков побочный эффект: он делает из них честных и совестливых людей. Взаимопроникновение жизни не просто городской — столичной, правительственной — и деревенской для россиян тоже несколько экзотично; от Мариинского парка с резиденцией верховной власти до деревни, где живет безропотная Ирина и лежит парализованная мама охранника Егора, полтора часа на маршрутке; на этом и строится одна из линий повествования.